Он сделал это специально. Приготовил меня, расширил, порвал, чтобы теперь, когда он вошел целиком, боли почти не было. Было только чудовищное, неестественное распирание, чувство, будто внутренности сместились, освобождая место ему.

Одной рукой он продолжал держать меня за живот, прижимая к себе, а другой опустился ниже. Его большой палец нашел клитор, натертый до болезненной чувствительности, и начал тереть его тем же методичным, неумолимым ритмом, с которым его таз совершал неглубокие, но доходящие до самой матки толчки. Он хрипел, его дыхание срывалось на низкие, животные стоны прямо в моё ухо.

— Твою мать, Кейт... — он выдохнул, и в его голосе была пьянящая смесь нежности и похабного торжества. — Ты сохранила себя для меня. Да? Скажи, что это так! Скажи!

Он не ускорялся. Он трахал меня с той же медленной, неотвратимой основательностью, с которой вбивает сваю. Каждое движение было полным, властным, окончательным. И с каждым таким движением, с каждым его стоном, с каждым грубым словом, граница между болью и чем-то другим начинала расплываться. Шок превращался в оцепенение, оцепенение — в странное, отключенное наблюдение. Я чувствовала, как внутри, на разодранных стенках, что-то шипит и щиплет — вероятно, от соприкосновения с его смазкой или просто от трения. Но это было уже неважно.

Он требовал ответа, упиваясь своей властью, своим правом на этот ответ. И где-то в глубине белого шума, в который превратилось сознание, родилось понимание: единственный способ пережить это — согласиться. Присвоить это. Сделать это своим выбором.

Я кивнула, не в силах выговорить слово. Слезы текли по вискам, но рыдания уже стихли, сменившись тихой, беспрерывной дрожью.

— Да, — выдохнула я наконец, и это было похоже на капитуляцию целой страны.

Он застонал громче, откинул голову, и его движения стали чуть резче, глубже, будто эта мнимая победа развязала ему руки окончательно. Он продолжал тереть клитор, и теперь, сквозь общую размытость ощущений, начала пробиваться тупая, далекая волна чего-то, что не было ни болью, ни удовольствием, а просто сильнейшим физиологическим ответом сломленного тела. Спазм, неконтролируемый и глубокий, прошел по внутренним мышцам, обхватывавшим его.

Он почувствовал это. Его пальцы впились в мой живот.

— Да... да... — он захлебнулся собственным дыханием. — Твое тело… твое тело меня понимает... Оно любит меня.

И в этот момент, сквозь боль, через отвращение, поверх всего этого кошмара, это прозвучало как единственная правда, на которую можно было опереться, чтобы не сойти с ума. Да. Тело понимало. Тело реагировало. Значит, так и должно было быть. Он был прав. Он всегда был прав.

Его терпение лопнуло. Толчки стали глубже, жёстче, теперь он вгонял себя в меня с полной силой, от которой всё тело содрогалось на простыне. Его пальцы на моём клиторе не растирали, а давили, жали, заставляя нервные окончания взрываться серией болезненных, непроизвольных спазмов.

Это не было наслаждением — это был короткое замыкание, физиологический сбой в системе, которую он методично перегружал. Всё внутри сжалось в один плотный, судорожный узел, а затем выбросило наружу волной жгучего онемения. Меня выкрутило наизнанку этим механическим, пустым оргазмом, и я закричала — хрипло, беззвучно, в безвоздушном пространстве его поцелуя, которым он заглушил мой стон. Мои слёзы текли уже не от боли, а от полного истощения, а его сперма, горячая и чужая, заполняла разорённое нутро.

Он обнял меня сзади, прижал к своему потному телу.

— Твои слезы меня заводят, доченька. Папочка будет тебя так сильно любить... и нашего малыша тоже...

И моё предавшее тело, ещё подрагивающее остатками навязанной ему судороги, отозвалось на эти слова глубокой, животной дрожью.

А «сосед» в голове сдох.

Навсегда.

ГЛАВА 32. ОБЛОМКИ

Джессика

«Иногда, чтобы найти правду, нужно сначала признать, что её не существует. И начать собирать заново из обломков лжи.»

— Аноним.

За окном дул промозглый ветер. Утром уже приморозило. Хотелось снега — чистого, хрустящего, способного скрыть всё под белоснежным покровом. Я сидела, склонившись над учебниками, пытаясь понять параграфы гражданского права. Буквы расплывались, ускользали, не складываясь в смысл. Распечатки с заданиями казались набором чужих символов, не имеющих ко мне никакого отношения.

Куда сильнее меня манило другое — потрёпанный томик тёмного романа, почти дочитанный, где страсть граничила с болью, а власть притворялась любовью. И мерцающий экран компьютера, где в десятке открытых вкладок таились обрывки другой, более жгучей правды.

Прошла уже неделя. Неделя с той самой ночи, что разделила мою жизнь на «до» и «после». Ночью, когда руки Кертиса Ричардсона были не просто инструментом спасения, а единственной твёрдой точкой в разрушенном мире, а его голос, низкий и не терпящий возражений, прорезал толщу моего страха. Он назвал меня «маленькой лисой». Эти два слова не давали сдаться, они подпитывали упрямую, безумную надежду, что это было начало, а не конец.

С тихим стуком я отодвинула от себя бесполезные листы с задачами о договорах и наследствах. Моё наследство, моя главная задача были не здесь. Я притянула к себе клавиатуру.

Я шерстила интернет, как могла. Выжгла глаза, вчитываясь в одно и то же. А в итоге — ничего. Пустота. Всё, что у меня было — это название: Specter Corps. Слова Дэна на вечеринке, плоская, гладкая ложь Кертиса: «Логистическая компания. Конвои, охрана грузов».

Я переключилась на официальный сайт. Чистый, современный дизайн. Фото улыбающихся людей в касках у грузовиков. Корпоративная история о безопасных перевозках. Всё совпадало с его словами. Всё было идеально прилизано и вызывало тошноту.

— Прячешься… Прячешься хорошо, однако... — прошипела я в полутьму комнаты.

В отчаянии я схватила ручку и потянула к себе давно начатый листок — жалкий архиватор моей паранойи. Чёрточки, стрелочки, обведённые в кружок слова.

Specter Corps.

Семья Арден. Отец Кейт, Дэна — связи.

ЧВК?

Коул Мерсер — владелец.

И ниже, под жирной чертой, самое важное и самое бесполезное:

Кертис Ричардсон. Друг Коула. Упоминание в научной работе.

— Какая чушь! — крикнула я в пустоту, и ручка отскочила от листка и закатилась под стол.

В этот момент на полке завибрировал телефон. Я схватила его, почти надеясь… Но нет. Не его номер. Никогда его номер.

Гневные сообщения от Мии: «Mi amor, помни мою доброту... ты просто так не отвертишься!»

Короткое уведомление от матери: «Задерживаюсь. Буду утром. Не жди.»

И — холодный укол ниже — сообщение от мисс Риверс: «Кейт Арден не будет на тренировках по медицинским показаниям.»

Сама не поняла как, но моё тело рухнуло на кровать. Виски сдавила знакомая, тугой повязкой, боль. Пролистнула переписку до конца. Только мои сообщения, отправленные в пустоту, с холодной отметкой «не доставлено».

Где бы зацепиться? За что ухватиться?

Взгляд, скользнув по экрану, зацепился снова за сообщение от мисс Риверс.

Кейт.

ГЛАВА 33. ВЗЛОМ

Кертис

«Одержимость — это когда ты начинаешь коллекционировать обломки чужой жизни, не замечая, как сам становишься самым ценным экземпляром в этой коллекции.»

— Кертис Ричардсон

Дом оказался неплохим, милым и невысоким, таким, какой могли бы счесть уютным. Балаклава, снятая с головы, бесшумно скрылась в кармане куртки, и ночной ветер тут же вцепился в волосы, холодными пальцами пробежав по коже.