Один точный захват за кованый карниз, короткий, собранный в пружину рывок всего тела — и вот я уже твердо стою на скрипучем деревянном настиле балкона. Створки, как я и предполагал, распахнуты настежь.
Мысль о том, что современные девушки совершенно не заботятся о собственной безопасности, пронеслась острым, раздражающим уколом. Пол скрипнул едва слышно, когда я толкнул дверцу внутрь. Зайти сюда мог кто угодно. Эта картина — нарочитое, безрассудное доверие к миру — заставила внутри вскипеть короткую, яростную волну гнева. Но она тут же отступила, смытая другим, куда более мощным зрелищем.
Лисичка.
Она лежала, раскинувшись на розоватых простынях, всем своим крепким, выточенным спортом телом излучая глубочайший, безмятежный сон. Темная футболка сбилась, открыв взгляду полосу обнаженной кожи на спине и ту самую, дразнящую линию, где начинался изгиб ее бедер. Белье, легкое и невесомое, лишь подчеркивало совершенство формы, ту упругую, живую округлость, которую не скроешь. Красота, выставленная напоказ спящему миру, была одновременно невинным искушением и немым укором.
Желание ударить самого себя — по лицу, по затылку — накатило горячей волной. Но остановиться, отступить назад было уже невыносимо труднее. Я сделал шаг, осторожно, почти бесшумно притворил за собой балконную дверцу, чтобы спящую не просквозило ночным холодом.
Я тяжело дышал, выдыхая в тишину тупую, ноющую боль в бедре. Пуля, пойманная недавно, заживала хуже, чем в молодости, напоминая, что такие мальчишеские выкрутасы — как лазить по ночам на балконы — даются теперь не просто так. Каждый шаг, каждый рывок оплачивается острым уколом в кость.
Лунный свет, единственный гость в этой комнате, ложился на её рыжие волосы жидким серебром, заставляя их мерцать, как тлеющие угли. И запах… Весь этот мир был пропитан ею. Сладковатый, женский. Висел в воздухе, и с каждой секундой дразнил всё сильнее. Напоминал о коже — той, что должна быть мягкой, но на ладонях и коленях грубоватой от бесконечных падений на паркет. О том, как эта кожа отзывалась бы на прикосновение.
Я был как пещерный человек, впервые увидевший огонь. Не просто пламя, а саму жизнь, тёплую и хрупкую. И дикое, первобытное желание подойти ближе. Коснуться. Унести в свою берлогу, спрятать ото всех. Защитить. Обогреть.
Оплодотворить.
— Сука, Коул… — выругался я вслух, сжав кулаки.
Его тень всегда рядом. Его логика, его больные идеи о семье и собственности заражают, как чума. Я оторвался от кровати, заставив себя осмотреть комнату. Большая, просторная. Компьютерный стол, заваленный бумагами, шкаф, двуспальная кровать, туалетный столик с минималистичным набором косметики.
По приказу Коула я должен был быть сейчас на базе, следить за порядком. Этот идиот окончательно потерял голову. Он почти не вылетает на контракты, весь груз работы и ответственности свален на меня. Потому что он занят. Своей «семьей».
Прости, Кейт.
Мысль вызвала в желудке едкую, жгучую щелочь. Я отвернулся, уставившись на фотографии на стене. Она, маленькая, рядом с улыбающейся женщиной — матерью. Потом чуть старше. И снова они вдвоём. Ни отца, ни других родственников. Потом пара недавних снимков с подругами, с Мией. И всё. Лаконичная, почти пустая история.
Она ворочалась во сне, но не просыпалась, лишь глубже зарылась носом в подушку, издав тихое мычание.
Я сделал всё правильно. Убрался из её жизни. Уберёг её от всего нашего пиздеца, от мира Мерсера, от крови, лжи и насилия. Она окончит университет, найдёт нормальную работу, выйдет замуж за какого-нибудь скучного юриста, родит детей. Будет жить обычной, скучной, безопасной жизнью.
И от этой мысли во мне поднялась слепая, бессмысленная агрессия. Будто мою редкую, огненную лису хотят забрать. Отдать кому-то другому.
Рядом с ней… рядом с ней я верил, что дышу не просто так. Что моё сердце — не просто насос, качающий отравленную кровь. Оно умело биться. Глупо, иррационально, но это было так.
Я подошёл к книжному шкафу, взял первую попавшуюся книгу. Чёрная обложка, стилизованный череп, готический шрифт — «Тени». Прочёл аннотацию. Мрачный роман о похищении и болезненной страсти.
— Лисичка, ты правда это читаешь? — прошептал я в тишину.
Будто в ответ, она глубже вздохнула во сне. Видимо, читает. Любительница жести. Поставил книгу на место и подошёл к столу.
— Надеюсь, домашнее задание по праву у тебя получилось...
Твою мать.
Стол был не просто завален. Он был усеян распечатками, как поле после битвы. Статьи о военных контрактах, аналитика частных армий, законодательные акты. И поверх всего — мои собственные, давно забытые научные работы по военной психологии. Те самые, что упоминали меня в связке с Коулом.
ЧВК. Specter Corps.
Руки в тонких тактических перчатках взяли верхний лист. Я смотрел на своё имя, напечатанное на безликой бумаге, и чувствовал, как по спине пробегает холодная, цепкая змея шока.
— Ты…
Голос сорвался. Я провёл рукой по лицу, смахнув несуществующую пыль, и дотронулся до компьютерной мыши. Он не был выключен, просто стоял в режиме сна.
Около полутора тысяч вкладок. История браузера за последние сутки пестрела запросами. Военные форумы, базы данных, архивы газет. Поиск по «Кертис Ричардсон». По «Specter Corps». По «Коул Мерсер». Она методично, с упрямством бульдозера, пыталась пробить меня.
Я стоял, глядя на мерцающий экран, и чувствовал, как всё внутри — вся моя выстроенная логика, всё решение уйти, вся уверенность, что я её спасаю, — начинает трещать по швам и рушиться с оглушительным, внутренним грохотом.
Я потянулся к ящику под столом, дерево мягко скрипнуло. И в этот момент, в синеватом свечении монитора, я всё понял.
Моя одержимость была взаимна.
Внутри лежала папка. Куски моей жизни, вырезанные из её реальности. Не меньше сотни фотографий. Они не были случайными снимками с телефона. Это была хроника.
Вот я стою на университетской лестнице, говорю с группой студентов — кадр снят издалека, Сажусь в свою машину — фотография сделана из-за угла, резкая, немного смазанная. Здесь я выхожу из спортзала — кадр в профиль. Следующий снимок — я в кафе напротив университета, пью кофе, смотрю в окно, и мой взгляд пуст, отстранён.
Каждая фотография была помечена. Не датами, а пометками. «8:15 утра. Чёрная куртка.» «Четверг. После семинара по психологии травмы.» «Видел Мию. Не обратил внимания.»
Она не просто бегала за мной, как я думал. Я надеялся — на поверхностную, мимолётную влюбленность.
Я взял один из снимков — тот, где я смотрю в окно кафе. На обороте её чётким, аккуратным почерком было выведено: «Он здесь. Но его нет. Куда он уходит?»
Я положил фотографию обратно, будто она обожгла пальцы даже сквозь перчатку.
Она... своей паранойей, своим упрямством, своей огненной прямотой, раскалённой до бела этой больной, всепоглощающей зависимостью... Она вгрызалась в мою броню не ногтями и не слезами. Она вгрызалась в неё фактами, документами и доказательствами.
Я стоял, скованный этим открытием, а мой взгляд скользнул с экрана на её лицо. Ресницы отбрасывали длинные тени на щёки, губы были чуть приоткрыты в беззвучном, спокойном дыхании. Невинность и безумие. Спящая красавица, которая втайне коллекционировала кости и клыки чудовищ.
Член ныл в штанах тупой, предательской болью, требуя того, что было так близко.
Я не Мерсер.
Я не Мерсер.
Я не Мерсер.
Он охотится на хрупких, ломает слабых, строит свои фантазии на обломках чужой воли. Но эта… эта не сломается. Она будет бороться. Она уже борется — со мной, с правдой, с собственной тёмной тягой, которая так отчётливо проступала в каждой строчке её поискового запроса.
