Мы возвращались на базу после трёхдневного рейда в горах. Усталые, пропахшие потом и порохом, но целые. Расслабленные. И это была ошибка. Самая древняя и самая смертельная.

Снайперский выстрел не похож на звук из кино. Это не громкий хлопок. Это короткий, сухой щелчок, будто ломают толстую ветку где-то очень далеко. И только потом приходит понимание.

Он попал мне в бок, чуть ниже разгрузки. Не в сердце, не в позвоночник. Война редко бывает милосердной, но иногда она просто небрежна. Удар был тупым, сокрушительным, как удар кувалдой. Я не упал сразу. Стоял, глупо глядя на быстро расползающееся тёмное пятно на камуфляже, пытаясь сообразить, откуда взялась эта внезапная, леденящая слабость в ногах. Потом колени подкосились, и я рухнул на острые камни склона.

Боль пришла позже. Сначала был только шок и странная ясность. Я слышал крики своих ребят, беспорядочную стрельбу вверх по склону. Второй выстрел рикошетом ударил в камень рядом с моей головой, осыпав лицо осколками.

Мысль была холодной и чёткой: «Вот и всё. Нелепо. Пиздец, как нелепо». Не страх смерти глодал, а гнев на собственную глупость. И странное облегчение, что, кажется, будет не больно. Просто темнота.

И тогда, сквозь нарастающий гул в ушах, я услышал не крики, а действие. Тяжёлые, уверенные шаги по щебню. Кто-то бежал навстречу выстрелам, а не от них.

Коул. Он шёл не ползком, не короткими перебежками. Он просто шёл, низко пригнувшись, его M4 в положении ready, ствол метаясь из стороны в сторону, выискивая дымку, блеск стекла, любое движение. Он выглядел не как герой, бросающийся в огонь. Как мусорщик, идущий за своим имуществом. Раздражённый. Сосредоточенный.

— Прикройте его, блять! Дымовую! — его голос, хриплый от пыли, прорезал хаос. Он даже не смотрел на меня, пока не рухнул рядом на колени, его тело прикрывая меня от направления выстрела.

— Ну что, Док, — произнёс он, и в его голосе не было ни капли сочувствия, только холодная, клиническая констатация. — Решил проверить, насколько новая пластина держит удар, а? Не бойся, сейчас подлатаем тебя.

Его руки, сильные и быстрые, как у хирурга, а не солдата, порвали камуфляж. Он посмотрел на рану, и его лицо оставалось каменным. — Сквозное. Кишка цела, почка, похоже, тоже. Повезло, ублюдок. Теперь помалкивай и не двигайся.

Он даже не стал делать полноценную перевязку на месте. Просто вдавил в входное и выходное отверстие, достал тампон из своей аптечки, обмотал всё это с такой силой, что у меня перехватило дыхание. Это не было лечение. Это была консервация до лучших времён.

— Ты весишь как мой бык на ранчо, — проворчал он, перекидывая мой автомат через плечо. — Попробуй помочь, если не хочешь, чтобы мы оба здесь остались.

Он впился мне под мышки и рванул наверх. Боль была ослепительной, белой. Я застонал, закусив губу до крови. Он не обратил внимания.

— Молчи и шевели ногами, Ричардсон. Хоть изображай, что они тебе ещё нужны.

И мы пошли. Вернее, он потащил меня, а я, стиснув зубы, пытался перебирать ногами. Каждый шаг отдавался огненной молнией в боку. Свист пуль вокруг казался уже чем-то второстепенным. Весь мир сузился до жгучей боли, до запаха его пота и пороха, до невероятной, звериной силы, которая тащила мою почти бесчувственную тушу вниз по склону к укрытию.

Он не бросался под пули. Он их игнорировал. Как дождь. Как неудобство. Всё его внимание было на движении: на выборе пути, на моём весе, на необходимости не упасть. Он был машиной по эвакуации активов. И я был активом.

Когда мы, наконец, свалились за броню БТРа, и ребята втащили нас внутрь, он отдышался, вытер лицо рукавом, и только тогда посмотрел на меня. Не с облегчением. С оценкой.

— Кровотечение под контролем. Доберёмся до лазарета — выживешь. В следующий раз, Док, смотри под ноги, а не в облака.

И он отвернулся, чтобы отдать приказы водителю. Дело было сделано.

В тот день он спас меня не из жалости. Не из братской любви. Он спас инвестицию. Опытного медика, офицера, человека, который знал, как он работает, и который был ему полезен. Он вложил в меня свои пули, своё время, свой риск. И теперь я был должен. Не абстрактным «товарищам по оружию». Конкретно ему. Коулу Мерсеру.

Это был долг, высеченный не на бумаге, а на кости и плоти. Долг, который нельзя было простить или забыть. Его можно было только обслуживать. Выплачивать кровью, молчанием, соучастием. С каждым выполненным приказом, с каждым закрытым глазом на его выходки, с каждым разом, когда я прибирал за ним, я делал очередной взнос.

И теперь, стоя в пустоте своей купленной в кредит жизни, я понимал, что расплачиваюсь до сих пор. Проценты набегали в виде тишины, которая гудела всё громче. В виде маски, которая всё лучше прилегала к лицу. В виде тёмной части души, которая, однажды увидев, как работает механизм спасения-порабощения, теперь тихо спрашивала: «А когда начнёшь собирать свои долги?»

Он был единственным, кто не ушёл. Он вошёл и прирос, как раковая опухоль — часть меня самого, неотделимая, питающаяся моей силой и моей совестью. И чтобы вырезать её, пришлось бы убить половину себя.

А я, как выяснилось, был к этому не готов. Пока что.

Завтра. Завтра всё вернётся в свою колею. После Маргариты, после такого… провала, Коул ещё как минимум на полгода заляжет на дно. Он будет анализировать ошибки, пересматривать критерии, искать более совершенный «материал». Он педантичен в своём безумии. Полгода тишины. Полгода, когда я смогу просто быть солдатом, а не соучастником. Полгода, чтобы мои нервы, обожжённые сегодняшним спектаклем, могли хоть немного зарубцеваться.

Я обвёл взглядом эту пустую, звонкую коробку. В полугодовой тишине, возможно, даже эхо моих шагов перестанет звучать как приговор. Это была слабая, жалкая надежда, но цепляться было больше не за что.

Мои надежды были призрачными.

ГЛАВА 13. НОЧНЫЕ ОТКРОВЕНИЯ

Кейт

"Тревога спит, когда смеется брат. Но просыпается, стоит подумать о нем"

- Кейт Арден

Сон, как обычно, не приходил. Он давно перестал быть гостем в этой комнате, превратившись в редкого, нежеланного мигранта, который являлся лишь затем, чтобы оставить после себя горький привкус усталости и разбитых сновидений. Но теперь у меня была… приятная причина для бессонницы. Причина с ледяными глазами и шрамом, который дергался, когда он улыбался.

Коул.

После того вечера прошло два дня. Сорок восемь часов, которые растянулись в странную, вязкую субстанцию, где каждая минута была наполнена навязчивым эхом его голоса. Он обещал. Сказал это так, между делом, будто обсуждая погоду, но в его словах прозвучала стальная уверенность, не оставляющая места для сомнений: он придет на мои соревнования. Не спросит, можно ли. Не поинтересуется, хочу ли я этого. Он придет.

Я ворочаюсь в постели, простыни, холодные и скользкие, путаются между ног. Лунный свет, бледный и безжалостный, пробивается сквозь щель в шторах, рассекая темноту моей комнаты острым серебряным лезвием. Он ложится на комод, на груду учебников, на экран моего телефона, который я сжимаю в потных ладонях.

Я снова искала его имя в интернете. Скупые строчки: «Основатель Specter Corps, ЧВК». Одна-единственная фотография. Деловой костюм, но взгляд — не бизнесмена. Холодный, решительный, будто он уже все за тебя решил.

Осторожней, Кейт. — шептал внутри меня тот самый, противный голос. Я пыталась его заглушить. Вспоминала тот вечер.

«Можно украсть тебя на пять минут?» — спросил он тогда. Никто так со мной не говорил. Не просил, не требовал — предлагал игру.

«У тебя отличная фигура, Кейт. Ты сильная.»

Голос низкий, бархатный, обволакивающий. Эти слова, простые и такие прямые, обожгли меня изнутри. Я не слышала их даже от Дэниела в его редкие моменты братской снисходительности. Ни от кого. В нашем мире ценятся достижения, титулы, безупречность. Не сила, скрытая в хрупких, на первый взгляд, плечах либеро. Он увидел её. Увидел меня. Не больную дочь, не бледную тень сестры-хирурга, а девушку, чье тело может быть не просто сосудом для тревоги, а инструментом, гибким и упругим.