Я видел, как в его глазах, стальных и уставших, что-то дрогнуло. Не согласие. Боль. Боль от вскрытой старой раны, которая, казалось, никогда не заживёт до конца.

— Мы вырвались, Керт, — продолжал я, не ослабляя хватку на его плече, словно пытаясь через прикосновение передать свою уверенность. — Мы выжили. И теперь мы строим. Это наша миссия. Наше искупление за всё то дерьмо, что мы видели и делали. Ты не можешь сойти с дистанции сейчас. Не тогда, когда мы так близко. Эта девочка… она часть плана. Нашего плана. Ты сам её готовил.

Он медленно, очень медленно, поднял свою руку и накрыл ею мою, лежащую на его плече. Его пальцы были холодными.

— Это не искупление, Коул, — его голос звучал глухо, как эхо из той самой афганской дыры, но в нём появилась трещина, тонкая и опасная. — Это блять война! Война! П-против детей! Против тех, кто даже не понимает…

Я не дал ему договорить.

Мои руки — быстрые, не оставляющие выбора — впились в его лицо. Ладони плотно обхватили его скулы, пальцы врезались в кожу у висков, за уши, фиксируя, заставляя смотреть только на меня. Я притянул его голову к себе, резко, до хруста в собственной шее, и прижался лбом к его лбу. Наши взгляды слились в упор, сантиметр за сантиметром. Я видел, как его зрачки, расширенные от шока, сужаются, как у зверя в капкане. Видел, как под моими пальцами дергается мускул на щеке, поросший щетиной. Видел ту самую, глубоко запрятанную трещину в его броне, из которой сочилась паника.

— Вспомни, — прошипел я, и мой голос стал низким, густым, как смола, липнущей к сознанию. Мое дыхание, горячее и влажное, било ему в лицо. — Вспомни не пустыню. Вспомни звук. Тот грохот, после которого наступила тишина. И потом — крик. Не взрослого мужчины. Тоненький, пронзительный, как стекло. Помнишь?

Я чувствовал, как всё его тело напряглось до предела, как будто по нему пропустили ток. Его глаза замерли, в них поплыли тени.

— Ты тогда сказал мне: «Коул, он же ребёнок». А я тебе ответил: «Здесь нет детей. Здесь есть угроза. И ты, медик, будешь смотреть, как я её устраняю. Чтобы ты навсегда запомнил, что такое настоящая война. Чтобы твоя жалость сгорела дотла».

Я придвинулся ещё ближе, почти стирая границу между нами.

— И ты смотрел. Смотрел, как я делаю это. И ты выжил. Потому что я этого захотел. Потому что я увидел в тебе не слабака, а инструмент. Самый совершенный, какой только может быть — инструмент со своей болью, со своей совестью, которой можно управлять. Ты искупаешь не свои грехи, Керт. Ты искупаешь мои. Ты принимаешь на себя грязь, чтобы я мог оставаться чистым в своих намерениях. Чтобы я мог строить. Это твоя священная миссия. Единственный смысл твоего второго шанса. Ты думаешь, тебе дали жизнь, чтобы ты щемился из-за какой-то девочки в спортивных шортах? Нет. Тебе дали жизнь, чтобы ты обеспечивал будущее. Будущее, где таких случайных детей не будет. Будущее, где будут только желанные. Тщательно отобранные.

Слёзы — не от жалости, а от непереносимого внутреннего давления — выступили у него в уголках глаз, но не скатились. Он не мог даже моргнуть. Он был заперт в клетке моего взгляда, моего прикосновения, моих слов.

— И эта девочка, Кейт… она не жертва. Она — избранная. А ты — её проводник в новый мир. Ты дашь ей то, чего у неё никогда не было: цель, порядок, отца её детей. А потом… потом ты сможешь отдохнуть. Я обещаю. Но не сейчас. Сейчас ты сделаешь для неё последний, самый важный сеанс. И ты сделаешь его безупречно. Потому что ты мой брат. Потому что ты должен. Потому что без этого весь тот ужас, что ты видел, вся та кровь на твоих руках… всё это не имело никакого смысла. И твоя жизнь — тоже.

Я медленно, очень медленно, ослабил хватку, но не отпустил его лицо. Мои большие пальцы провели по его мокрым от слёз вискам с почти нежным, противоестественным жестом.

— Ты со мной, братан? — спросил я тихо, уже без шипения, но с той же неумолимой силой. — Или тебе нужно ещё раз всё вспомнить, с самого начала?

Он не ответил. Он просто стоял, дыша часто и прерывисто, глядя сквозь меня в какую-то свою внутреннюю пустоту. Но его поза, его молчание — это уже была капитуляция. Медленная, мучительная, но капитуляция.

Моя улыбка, широкая и довольная, снова расползлась по лицу. Ничего, ничего страшного. Я выжгу из него эту ересь, эту временную слабость. Я сделаю его таким же твёрдым и послушным, как и прежде. Нужно просто найти правильную точку давления. Правильную… уязвимость. Моя рука уже потянулась, чтобы похлопать его по плечу в знакомом, братском жесте, который теперь означал бы победу и возвращение контроля.

— МИСТЕР РИЧАРДСОН!

Голос. Громкий, звонкий, без тени сомнения или страха. Он прорезал гулкую тишину нашего угла, как нож. Я замер, рука зависла в воздухе, и медленно, очень медленно, повернул голову.

Рыжая проблема.

Она даже не успела сделать и пары шагов в нашу сторону, как Кертис взорвался движением. Это не был его обычный, сдержанный уход. Это был резкий, почти инстинктивный порыв. Он шагнул вперёд, перекрывая мне обзор, и его рука — большая, с чёткими сухожилиями — схватила Джессику за локоть, с такой силой, что даже она, крепкая и спортивная, дёрнулась от неожиданности.

— Идём, — прозвучало из его уст. Одно слово. Голос был низким, сдавленным, но в нём слышалась не привычная холодная команда, а что-то другое. Срочность. Почти паника.

Он не стал ждать её ответа, не стал объяснять. Он просто развернулся и потащил её за собой, уводя прочь от меня, в противоположный конец пустого теперь коридора. Его спина, прямая и напряжённая, была обращена ко мне, как щит.

Джессика на мгновение потеряла дар речи, её лицо выражало чистейшее изумление, смешанное с нарастающим гневом. Она попыталась вырвать руку, но его хватка была железной.

— Эй, что вы… — начала она, но он её не слушал. Он просто вёл её, почти бежал, будто уносил от пожара, от эпицентра взрыва. От меня.

Я остался стоять на месте, наблюдая, как они удаляются. Моя улыбка не исчезла. Она лишь застыла, став холодной и неподвижной, как маска. Рука, которую я протянул, чтобы похлопать брата по плечу, медленно опустилась вдоль тела, пальцы непроизвольно сжались в кулак.

О, мой дорогой брат.

— Коул?

Голос сзади был мягким, чуть вопрошающим. Мгновенно, без малейшего усилия, маска растаяла, сменившись тёплой, обволакивающей улыбкой. Я развернулся.

Кейт стояла в нескольких шагах, переодетая в простые джинсы и свитер, волосы ещё влажные от душа. На её лице сияли следы недавнего триумфа и усталости, а на брови краснела аккуратная полоска пластыря. Она смотрела на меня с таким безграничным, наивным доверием, что внутри что-то сладко и болезненно сжалось.

— Солнышко моё, — мой голос стал низким, бархатным, полным обожания. Я закрыл расстояние между нами в два шага и мягко, но властно положил ладонь ей на поясницу, чувствуя под тонкой тканью тепло её тела и упругость мышц. — Я уже начал скучать. Всё в порядке?

Она кивнула, и её взгляд на мигу скользнул за мою спину, в пустоту коридора, где только что скрылись Кертис и Джессика. Но я лёгким движением руки повернул её к выходу, отсекая ненужные вопросы, направляя её внимание только на себя.

— Тогда поехали. Твой личный праздник ждёт.

Я провёл её к выходу, и моя рука на её спине была не просто жестом. Это была печать. Напоминание. Граница между её новым миром, где есть только я и её боль, смешанная с восторгом, и тем старым, где рыжие капитаны и братья со сломанной волей пытались играть в свои жалкие игры.

Начинается первый акт.

ГЛАВА 24. ПОДГОТОВКА

Кейт

«И тогда я поняла: он и вправду весь мой на этот вечер. Каждую секунду. Каждое решение. Каждое движение. До самого конца.»

— Кейт Арден.

Внутри меня бушевал ураган — такой стремительный и всепоглощающий, что, казалось, он вот-вот вырвется наружу сквозь кожу. Я чувствовала себя наэлектризованной, сверх живой, будто каждый нерв пел от напряжения. Даже воздух в салоне машины казался гуще, насыщеннее, и каждый вдох обжигал лёгкие холодом и свободой.