Её взгляд метнулся по залу, будто искал кого-то, и на миг — всего на миг — остановился на мне. В её взгляде не было страха или мольбы. Было что-то иное. Вызов? Отчёт? Видел?

А потом она повернулась и, слегка прихрамывая, но с невероятно прямой спиной, пошла к своим ликующим подругам, сливаясь с общей волной победы.

Я замер на ступеньке, одна рука всё ещё вцепившись в поручень, и почувствовал, как бешено колотящееся сердце медленно, болезненно опускается обратно в грудь. Ужас отступал, оставляя после себя странную, щемящую пустоту, смешанную с чем-то вроде… восхищения. И новой, более острой и безотлагательной яростью. Она не сломалась. Она встала. Моя хрупкая, трепетная девочка оказалась крепче, чем я думал.

И теперь мне нужно было ее утешать. Мне нужно было переписать все планы. Потому что только что она показала мне не только свою уязвимость, но и свою силу. И эта сила делала её в тысячу раз ценнее. И в тысячу раз опаснее, если её не возглавить, не направить в нужное русло.

Я уже ждал её внизу, у выхода со спортивного ядра, когда она вырвалась из круга подруг. Она бежала ко мне, не обращая внимания на хромоту, с лицом, сияющим от восторга и боли, смешанных воедино.

— Ты видел?! Видел?! — её голос сорвался на визгливый, счастливый смех, а зрачки были расширены не только от адреналина, но и от какого-то дикого, первобытного торжества.

Она обняла меня первой, вцепившись с силой, которой я от неё не ожидал. Её тело, горячее и влажное от пота, дрожало от переизбытка чувств. Я обнял её в ответ, крепко, почти болезненно, проводя носом по её потной шее, вдыхая запах соли, крови и этой её невероятной, живой победы. Первобытный инстинкт ударил в виски тяжёлым молотом — я хотел сжать её так, чтобы наши кости хрустели, хотел затащить в самое тёмное место и заполнить собой всё это ликующее, хрупкое тело, накормить каждую её дырку своей спермой, чтобы она навсегда запомнила, кому принадлежит её триумф.

— Солнышко, — прошептал я ей в волосы, голос мой был хриплым от сдержанной ярости и чего-то ещё, более тёмного. — Я уже собрался разнести весь этот чёртов зал вдребезги, когда ты упала. Но ты… ты встала. Это было нечто.

Я отодвинул её на расстояние вытянутой руки, держа за плечи, и внимательно, почти клинически, осмотрел её лицо. Рассечённая бровь, ссадина на щеке, взгляд, полный звёзд.

— Ты вся в крови, малышка. И все еще невероятно красива. Пойдём, я отвезу тебя. Ты заслужила самый лучший уход.

Кейт закивала, слизывая с губ капельку крови, смешанную с потом, и это простое движение казалось мне откровенно эротичным. Она была такой... заряженной. Наэлектризованной жизнью, которая била из неё ключом, смывая все её привычные страхи и тревоги.

— Да, да, — торопливо согласилась она, её глаза бегали, не в силах сосредоточиться на чём-то одном. — Только я переоденусь! Я быстро!

Я всунул ей в руки бутылку с водой, она взяла её, не глядя, и сделала несколько длинных, жадных глотков, не переставая болтать, слова вылетали из неё пулемётной очередью.

— У меня... у меня внутри будто что-то зажглось! — выдохнула она, и её голос дрожал от переизбытка чувств. — Я будто на каком-то допинге! Я чувствую всё так... так остро! Каждый мускул, каждый удар сердца! И этот шум... и боль... она такая... настоящая! Я ничего подобного никогда не чувствовала!

Она снова посмотрела на меня, и в её расширенных зрачках я увидел не просто возбуждение. Я увидел прорыв. Тот самый, о котором говорил Кертис.

Я был здесь, я видел её триумф. Я был частью этого кайфа.

Идеально. Даже лучше, чем я планировал.

— Я знаю, что ты чувствуешь, — сказал я тихо, проводя большим пальцем по непоражённой щеке, стирая следы пыли и пота. — Это и есть настоящая жизнь, солнышко. Не та, что прячется в таблетках и страхах. А эта. Громкая, болезненная, прекрасная. И она теперь твоя.

Я видел, как мои слова падают на благодатную почву. Она слушала, заворожённая, ловя каждое слово как обещание.

— А теперь иди, переодевайся, — мягко, но неоспоримо подтолкнул я её в сторону раздевалки. — Я буду ждать тебя у машины. Мы отпразднуем эту победу как следует. Только мы двое.

Она кивнула, ещё раз сияюще улыбнулась мне и, прихрамывая, но с невероятной лёгкостью в движениях, рванула в раздевалку, унося с собой это сияние и этот дикий, неукрощённый огонь.

Я проводил её взглядом, и улыбка медленно сползла с моего лица. Эйфория пройдёт. На смену ей придёт опустошение, усталость, боль. И когда она придёт, именно я буду рядом. Чтобы подобрать её на самом дне. Чтобы снова стать её якорем. Единственным, кто понимает эту грань между болью и экстазом.

Я отошёл в тень за колонной, где к стене, скрестив руки, прислонился Кертис. Я оглядел его с ног до головы. Непривычно было видеть его не в камуфляже или строгом костюме, а в этих тёмных штанах и простой футболке. Гражданка сидела на нём как-то чужеродно, подчёркивая его отстранённость от всего этого шумного, мирного мира.

— Тебе идёт, — процедил я, останавливаясь перед ним. — Выглядишь как тот самый профессор из сериалов для девочек-фетишисток. Знаешь, холодный, неприступный, со шрамом и тайной в глазах.

Он даже не шевельнулся. Только его взгляд, тяжёлый и усталый, скользнул по мне.

— Да пошёл ты, — ответил он тихо, беззлобно. Но внутри у меня что-то ёкнуло.

Это было не наше обычное братское бурчание. Это было что-то другое.

Я сделал шаг ближе, сократив дистанцию до угрожающей. Воздух между нами стал густым, как перед грозой.

— Что за хуйня с тобой происходит, Керт? — спросил я уже без тени насмешки, голос низкий, на грани рыка.

Он медленно поднял на меня глаза. В них не было привычной вины или скрытой ярости. Была только та самая, гнетущая, всепоглощающая усталость, и что-то ещё — горькое, окончательное решение.

— Коул, всё, — произнёс он, и каждое слово падало, как камень. — Давай заканчивать. Я устал от этой... грязи. Я бы лучше вновь с автоматом по пустыне бегал, чем продолжал этот цирк. С больными девочками, с их сломанными головами, с твоими... экспериментами.

Он оттолкнулся от стены, выпрямившись во весь свой немалый рост, и теперь смотрел на меня не как подчинённый, а почти как равный. В его позе читался вызов. Не активный, а пассивный. Вызов отчаяния.

— С Арден покончено, ты получил, что хотел. Завтра утром — последний сеанс. Формальность. И всё. Я выхожу из игры, Коул. Можешь искать нового психа для своих грязных дел.

Тишина, повисшая после его слов, была громче любого взрыва. Я смотрел на него, на своего брата, на единственного человека, которого когда-либо считал близким, и чувствовал, как подступает не ярость, а нечто более холодное и страшное. Предательство. Но не его. Моё. Предательство моей веры в то, что мы — одно целое. Что его долг передо мной сильнее всего.

Я сделал шаг вперёд, входя в его личное пространство, и положил ладонь на его плечо — то самое, из которого когда-то, под свист пуль и вонь пороха, выковыривал шальную пулю ложкой, потому что инструментов не было. Я сжал. Несильно, но так, чтобы он почувствовал вес и давление.

— Керт, — сказал я, и мой голос стал тихим, проникновенным, лишённым всякой издёвки. — Совсем немного осталось. Ты же понимаешь, мы создаём будущее. Мы создаём поколение, которое будет жить и процветать. Не в этом дерьме, не в хаосе, а в порядке. В нашем порядке. Они будут чистыми. Сильными. Нашими.

Он сжал зубы, резко выдохнув через нос, но не отстранился. Терпел. Как всегда. Я наклонился ещё ближе, так что наше дыхание смешалось в узком пространстве между нами.

— Керт, Керт, — повторил я, почти шёпотом, заставляя его встретиться со мной взглядом. — Посмотри на меня. Афган. Афган помнишь? Ту дыру, где небо было цвета пепла, а земля воняла смертью и пылью? Помнишь, как ты лежал в той глинобитной халупе, истекая кровью, а я сидел над тобой с этой чёртовой ложкой? Ты смотрел на меня тогда такими же глазами. Глазами, в которых не было надежды. Только пустота. И я сказал тебе тогда. Я сказал: «Не сдавайся, братан. Мы отсюда выберемся. И построим что-то своё. Что-то стоящее».