Он подвёл меня к кушетке. Его движения были методичными, точными. Как у хирурга, готовящего пациента к операции. Он усадил меня, и его руки на моих плечах были тяжёлыми, как гири.

— Ложись, — сказал он тихо, и в его голосе не было места для обсуждений.

Я посмотрела в его глаза — голубые, ясные, и всё тепло, всё подобие заботы, что светилось в них за ужином, будто вымерло разом. Осталась лишь плоская, холодная поверхность. Не пустота, а нечто хуже — полная концентрация, от которой кровь стыла в жилах. Он больше не играл. Не убеждал. Он просто смотрел на меня, как на задачу, которую предстоит решить.

И затем, пока этот взгляд пригвождал меня к месту, пока я застыла в параличе между ужасом и химическим туманом в голове, я услышала звук. Не громкий, не грубый. Почти деликатный.

Это был лёгкий, скользящий шуршащий звук — совсем не похожий на металлический щелчок замка или звяканье инструментов.

Это был звук расстёгиваемого ремня.

Неуверенный, нежный, будто он делал это не спеша, одной рукой, не отрывая от меня этого ледяного, изучающего взгляда. И в этой обыденности, в этой тихой, бытовой детали на фоне его абсолютно бесчеловечного выражения, крылся такой невыразимый, леденящий душу ужас, что мир сузился до этой одной точки.

До этого звука. И до понимания, что сейчас начнётся то, после чего ничего уже не будет прежним.

ГЛАВА 25. ЧИСТОТА

Коул

«Самый страшный грех часто начинается с ощущения святости совершаемого.»

— Джон Арден.

Холодный свет операционной лампы выбеливал её кожу до фарфоровой хрупкости, превращая живую плоть в идеальный объект. Я смотрел на неё, на мою Кейт, распростертую на гинекологическом кресле с мягкими, но неумолимыми фиксаторами на запястьях и лодыжках – для её же безопасности, разумеется, чтобы не упала во сне. Моя футболка на ней, была задрана до самого низа грудной клетки, обнажая плоский живот и тот изгиб таза, который с биологической точки зрения был создан для одного. Под тканью не было ровным счётом ничего. Это открытие, сделанное мной минуту назад, всё ещё жгло сознание кислотным восторгом. Она пришла ко мне пустая. Готовая. Даже не подозревая об этом. Хорошая, чистая девочка.

Воздух в стерильной комнате пахнет антисептиком и чем-то ещё — её собственным, тёплым, сладковатым запахом, который пробивается сквозь химическую чистоту. Этот контраст сводит с ума. Я стоял над ней, и моё тело, предательское и требовательное, откликалось на эту картину первобытной, унизительной яростью. Член, тугой и болезненный, будто налитый свинцом, отчаянно пульсировал в тесном пространстве брюк, требуя немедленного, грубого присвоения. Но я сжал кулаки до хруста в костяшках, впиваясь ногтями в ладони. Боль была якорем. Я не стану животным. Не здесь. Не сейчас. Это — таинство.

Моя рука нащупала в кармане ткань. Её трусики. Маленькие, ничтожные, пропитанные историей сегодняшнего дня — потом, адреналином, пылью площадки, её страхом перед прыжком и липким ужасом падения. Они были материальным свидетельством её старой, грязной жизни.

Я опустился на вращающийся табурет перед креслом, и моя рука сама потянулась к ширинке. Освободив себя, я обхватил член, уже липкий от предсеменной жидкости, и сдавленное рычание вырвалось из моей груди. Другая рука, всё ещё сжимая её белье, прижала эту влажную, пахнущую ею ткань к носу и рту.

— Вот… вот так… — я задыхался, двигая кулаком вдоль всей длины, грубо, без изысков, глядя на то, что было передо мной. — Блядь, Кейт… ты даже не знаешь… не знаешь, какую святую грязь ты принесла в мой дом…

Я не сводил глаз с её лона. Свет лампы отражался в каплях прозрачной смазки, выделявшейся из её неподвижного, безвольного тела. Её плоть реагировала, даже когда разум отключён. Готовилась. Это было прекрасно.

Я бросил тряпку, уже не в силах терпеть. Обеими руками я раздвинул её половые губы, обнажив розовую, блестящую плоть. И тогда я приник к ней ртом.

Это не было лаской. Это был акт поглощения, исследования, опознавания своей собственности на вкус. Я водил языком по каждой складке, вылизывал её сок, впитывая её чистый, незамутнённый химией вкус, солоноватый и сладковатый одновременно. Я сосал её клитор, пока челюсти не свела судорога, я вгонял язык глубже, пытаясь проникнуть в самую суть, выскрести, вылизать начисто, пометить каждую клеточку своим слюнями.

Всё это время моя рука яростно работала между моих же ног, ритм дрочки совпадал с ударами сердца, отдававшимися в висках оглушительным гулом. Мир сузился до этого треугольника: её беззащитное тело, мои жадные губы и моя кулак, сжимающий мою же плоть в последнем, унизительном и всепоглощающем усилии обладания.

— Кончаю… — хрипло простонал я в её кожу. — Кончаю на тебя… моя… моя девочка…— хрипло простонал я в её кожу.

Опустошение длилось мгновение. Его тут же сменила новая, острая волна одержимости. Я встал и подошёл к её лицу. Безмятежному. Чистому. Это требовало исправления.

Она лежала, слегка запрокинув голову, губы приоткрыты в беззвучном вздохе. Я обхватил свой ещё пульсирующий член и выжал из него густые капли прямо ей на губы. Они скатились по подбородку, растеклись по щеке, затекли в складку у носа. Несколько капель упало на веки. Прекрасная. Помеченная. Осквернённая и вознесённая.

Я отпустил себя, позволяя увянуть, и глубоко выдохнул. Вкус её был у меня во рту, запах нас обоих — в ноздрях. Я посмотрел на палец, испачканный смесью её смазки и моей спермы, и медленно поднёс его к её приоткрытым губам. Аккуратно, как причастие, протолкнул палец ей в рот, размазав липкую субстанцию по языку.

— Боже, — прошептал я, голос сорвался. — Я сейчас расплачусь.

В груди сжалось что-то горячее и болезненное, подступив к горлу. Слишком чисто. Слишком правильно. Слишком моё.

— Звал?

Голос сзади был обыденным, низким, без интонации. Без стука, без предупреждения.

Я не обернулся. Продолжал смотреть на Кейт, на своё семя на её лице.

— Угу, — хрипло отозвался я, вынимая палец из её рта. Облизал его и медленно повернулся.

Кертис стоял в дверях, его фигура заполняла проём. Лицо, изрезанное шрамом, было пустым. Его глаза, холодные и тяжёлые, провели быстрый, безошибочный маршрут: мои запачканные брюки, мои руки, затем — Кейт. Её испачканное лицо. Раздетое, зафиксированное тело. Следы моих пальцев на её коже. Мне не нужно было ничего объяснять. Его взгляд, как сканер, считал всю картину целиком за долю секунды.

— Блять, Коул... — вырвалось у него, но это не был вопрос или осуждение. Это был низкий, уставший выдох, полный того самого старого, гнетущего знания. Знания о том, на что я способен. И о том, что он уже здесь, а значит, снова в этом участвует.

Он не стал ждать ответа. Не стал читать нотаций. Его лицо снова стало непроницаемым. Он просто двинулся к умывальнику, обработал руки, с характерным щелчком натянул стерильные перчатки и уже через мгновение склонился над ней, начав первичный, беглый осмотр — проверяя пульс, зрачки, состояние кожи. Его движения были быстрыми, точными, абсолютно профессиональными и бездушными. Он делал свою работу.

Он начал с ее тела, задрав футболку так высоко, что обнажил всю грудь и живот. Его движения были быстрыми, выверенными, но когда его взгляд скользнул мимо её тела к её лицу, он замер. Его лицо, обычно каменное, исказила гримаса чистого, глубокого отвращения.

— Фу, нахуй... — вырвалось у него сквозь стиснутые зубы. Голос был низким, насыщенным такой глубокой, органической брезгливостью, что это кольнуло меня даже сквозь моё опьянение. — Протри ей лицо. Я зарекся, что не буду больше в жизни трогать твою сперму. Даже в перчатках!

Он отвернулся, но не для того, чтобы взять инструмент. Он стоял, сжав кулаки, и его плечи дёргались от подавленной тошноты. Когда он заговорил снова, слова вылетали тихо, сдавленно, будто их вытаскивали клещами из самой тёмной ямы памяти.

— Мне хватило на всю жизнь, когда ты решил трахнуть тот полуразложившийся труп Сары в Кабуле, а мне потом пришлось выскабливать из неё твоё «достояние» и жечь всё дотла, чтобы твоего ДНК не нашли в комиссии. До сих пор этот запах гнилой плоти и хлорки мне снится. Так что убери свою плоть с её лица. Сейчас.