***

— Выглядишь просто изумительно, — без тени сарказма сказал он, поставив передо мной тарелку.

Я сидела за огромным дубовым столом, с влажными тёмными волосами, без какого-либо макияжа, утонув в его огромной чёрной футболке. Ткань была мягкой, выстиранной, и пахла им — тем же кедром и чистым мужским теплом, что и в его гардеробной. Запах обволакивал меня, как невидимое объятие. Я поджала босые ноги на холодном стуле и молча наблюдала, как он ловко раскладывает ужин — стейк с розмарином, овощи-гриль, соус, от которого щекотало в носу.

Он двигался на кухне с той же уверенной экономией движений, что и везде. Не суетился. Каждое действие было выверенным, точным. Я смотрела на его широкую спину, на то, как играют мышцы под тонкой тканью рубашки с закатанными рукавами, и чувствовала, как внутри меня разгорается странная, тихая уверенность. Не та воинственная эйфория после игры, а что-то более глубокое и спокойное. Право на существование. Здесь и сейчас.

— Я почти уверена, — сказала я, подперев подбородок ладонью, — что вы ни разу не готовили ужин для Хлои или Дэниела.

Голос звучал ровно, почти задумчиво. Не упрёк, а просто констатация гипотезы.

Коул не обернулся сразу. Он аккуратно положил щипцы, вытер руки полотенцем и только потом медленно повернулся, облокотившись о столешницу. Его голубые глаза изучали меня с тем же мягким, одобрительным интересом.

— Ты права, — признал он просто. — Не готовил. Да они и не нуждались бы в этом. У твоей сестры, я уверен, давно составлен график ужинов с нужными людьми. А брат… — он слегка пожал плечами, — думаю, его больше интересуют другие способы заполнить вечер. Они… самодостаточны. В своём роде.

Он сделал паузу, его взгляд скользнул по мне, по непомерно большому вырезу футболки, оголившему мое плечо, по моим босым ногам.

— А ты, солнышко, — продолжил он тише, — пришла с пустыми руками. Без плана. Просто как есть. Усталая, победившая, нуждающаяся в простых вещах. В горячей воде. В чистой одежде. В тишине. И в том, чтобы кто-то накормил тебя после долгого дня. — Он оттолкнулся от столешницы и подошёл к столу, заняв место напротив. — Это гораздо честнее. И, скажу по секрету, гораздо приятнее для того, кто готовит.

Он протянул руку через стол и легонько провёл костяшками пальцев по моей щеке, там, где не было ссадины. Жест был поразительно нежным.

— Так что да, Кейт. Это первый и пока единственный победный ужин, который я готовил в этом доме. И он твой.

Пока он гладил мою щеку, я окончательно растаяла. Внутри не осталось ни острых углов, ни привычной тревожной настороженности. Была лишь глубокая, почти болезненная уверенность, прозвучавшая в голове с неопровержимой ясностью: это не просто «друг семьи». Он как… как отец. И как влюблённый мужчина. Обе роли сплелись в нём воедино, создавая невыносимо притягательное, абсолютное противоречие.

Когда он отстранился, сердце болезненно сжалось. Опустошение, снова. Резкое, как обрыв в темноту. Его внезапная близость, этот первобытный жест — всё это было слишком, и теперь его отсутствие оставляло за собой вакуум, в котором снова зашевелилась старая, знакомая тоска.

И он будто почувствовал это. Не взглядом, не словом — каким-то животным, мгновенным чутьём.

— Не бойся, — сказал он, и его голос был уже не хриплым от волнения, а низким, бархатным, обволакивающим. Он не отодвинулся дальше. Наоборот, его рука снова легла на стол, его пальцы совсем близко коснулись моих. — Я весь твой на этот вечер. Каждая минута. Здесь нет никого, кроме нас. Ни расписаний, ни долгов, ни прошлого. Только эта победа. И то, что мы с ней сделаем.

Он говорил это, глядя мне прямо в глаза, и его взгляд был не диким, а сосредоточенным. Как будто он брал на себя ответственность не только за ужин, но и за моё внезапное смятение. Забирал его у меня.

— Теперь ешь, чемпионка, — он кивнул в сторону моей тарелки, и в его улыбке снова появилась та самая, опасная и тёплая усмешка. — Пока не остыло. А я пока расскажу тебе историю про один совершенно идиотский прыжок, который я совершил лет двадцать назад… кончилось всё, скажу я тебе, гораздо хуже, чем шишкой на лбу.

Он начал говорить — лёгким, почти беспечным тоном, подмигивая, жестикулируя вилкой. И это было так… нормально. Так по-человечески. Он намеренно создавал мостик обратно, к простому, почти дружескому общению, давая мне время прийти в себя, но при этом не отпуская ни на миллиметр — оставаясь «весь твой». Контролируя не только пространство, но и темп, и настроение. Даря безопасность, которая была такой же головокружительной и неоднозначной, как и всё остальное в нём.

Постепенно монолог Коула становился каким-то отдаленным. Я сделала глоток воды. Она была прохладной, с едва уловимым металлическим привкусом на языке. Через пару минут тепло начало растекаться по жилам, но это было не то приятное расслабление после душа.

— Устала? — его голос прозвучал прямо у меня в ухе, хотя он всё ещё сидел напротив.

Я вздрогнула. Я не слышала, как он встал и подошёл. Он стоял теперь рядом, слегка наклонившись, и его лицо было слишком близко. Его глаза сканировали моё лицо, будто считывая показания.

— Всё плывёт, — пробормотала я, и язык казался чужим, непослушным.

— Естественная реакция, — отозвался он, и его рука легла мне на лоб, как будто проверяя температуру. Его пальцы были прохладными. — Шок, адреналин, падение. Ты перенапряглась. Нужно отдохнуть.

Он взял меня под локоть и помог встать. Пол ушёл из-под ног. Я едва удержала равновесие, ухватившись за его руку. Он не просто поддерживал — он держал. Его хватка была стальной, не оставляющей возможности вырваться, даже если бы у меня были силы.

— Спокойно, я тебя не отпущу, — прошептал он, и его губы коснулись моей щеки. Жест был стремительным, влажным, больше похожим на метку, чем на поцелуй.

Он повёл меня, но не в гостиную. Он повёл меня обратно, мимо лестницы, в сторону другого крыла дома — туда, где не горел свет. Мои ноги заплетались, я спотыкалась о собственные ступни. Он нёс почти весь мой вес легко, без усилий, и от этой жуткой, животной силы по спине пробежал ледяной пот.

— Ко… Коул, куда… — я попыталась протестовать, но голос был слабым, прерывистым.

— Тише, солнышко, — он прижал меня к себе, его рука сжимала мой бок так, что стало больно дышать. — Всё хорошо. Я позабочусь. Ты в безопасности. Просто доверься мне.

Его слова звучали как заклинание, монотонно, убаюкивающе, но в них не было утешения. Я попыталась повернуть голову, чтобы увидеть, куда мы идём, но он мягко, но неумолимо прижал моё лицо к своему плечу. Я могла только чувствовать: холодный воздух нового коридора, запах старой пыли и чего-то ещё… медицинского, сладковатого. Как в кабинете у стоматолога.

Он остановился перед дверью. Не массивной дубовой, а лёгкой, белой, с маленьким окошком наверху. Щёлкнул замок. Он толкнул дверь, и мы вошли.

Комната была маленькой, почти пустой. В центре — кушетка с клеёнкой. Медицинский столик с лотком. Полка с пузырьками и коробками. И окно с решёткой, через которое падал тусклый свет уличного фонаря.

Это была не спальня. Это было что-то вроде… изолятора. Или процедурной.

Всё остаточное тепло от воды, от ужина, от его слов испарилось, сменившись леденящим, пронзительным ужасом. Химическая вата в голове вдруг пронзилась острой, кристально ясной мыслью.

Это неправильно. Это совсем неправильно.

Я попыталась отстраниться, вырваться, но мои мышцы не слушались. Я была тряпичной куклой в его руках.

— Нет, — хрипло выдохнула я. — Пожалуйста…

— Тс-с-с, — он прижал палец к моим губам, заглушая протест. Его лицо в полумраке было серьёзным, почти скорбным. — Тебе нужен покой, Кейт. Настоящий, глубокий покой. И я дам его тебе. Я обещал позаботиться. И я сдерживаю обещание. Всегда.