И теперь он, этот пьяный пророк насилия, обещал «вылечить» меня. Его лекарство было хуже любой болезни. Оно пахло страхом.

Женским страхом.

Я сидел и смотрел в свой стакан, чувствуя, как обещание Коула повисает в воздухе тяжёлым, ядовитым облаком. Он нашёл мою самую слабую точку — ту самую, человеческую потребность, которую я в себе так яростно подавлял. И теперь он направит на неё всё своё больное внимание. Не чтобы помочь. А чтобы сломать и пересобрать по-своему.

Сделать бы ещё один глоток — и пусть этот бар, его пьяный хозяин, все эти притворные улыбки исчезнут вместе с сознанием. Но даже алкоголь не мог даровать такой милости. Он лишь затуманивал края реальности, оставляя в центре неизменной, жгучей пустоты.

Сквозь нарастающий гул в голове, сквозь грохот музыки, до меня добрался тонкий, робкий голосок, будто птенец, выпавший из гнезда.

— П-привет... Я... Лора...

Я медленно, будто сквозь плотную воду, поднял взгляд. Передо мной стояла девушка. Слишком молодая. Едва окончившая школу, если судить по округлым, ещё детским щекам и слишком наивному блеску в широко распахнутых глазах. Я сознательно удерживал взгляд на её лице, не позволяя ему скользнуть ниже. Видел, как её зрачки, расширенные темнотой и, возможно, страхом, скользят по моим чертам — останавливаются на шраме, на напряжённой линии губ. В её взгляде читалась не просто неуверенность — в нём была та самая, опасная искра наивного интереса к тому, что казалось ей «запретным».

...И тогда мои глаза, против воли, метнулись за её спину. У стойки бара, кучка её подружек — таких же юных, таких же размалёванных — подавляла хихиканье, наблюдая за нами. Они подталкивали друг друга, их взгляды были полны жестокого, стайного веселья. Они устроили это. Бросили самую беззащитную из своего выводка на заклание, словно на спор. И теперь ждали представления.

Мерзость.

— Слушай… ­— голосом уставшего ветерана, что старше этой девчонки почти в два раза, я хотел уже мягко послать ее, но…

Краем глаза я поймал движение.

Коул.

Он всё так же сидел за барной стойкой, ожидая свой очередной напиток, но его поза изменилась. Расслабленная небрежность исчезла, сменившись напряжённой собранностью хищника, учуявшего запах крови. Его взгляд, тяжёлый и прицельный, был прикован не ко мне, а к ней.

К Лоре.

Он изучал её с холодным, почти клиническим интересом — оценивал хрупкость костей, податливость молодой кожи, испуг в слишком широких глазах. Его губы медленно растянулись в знакомой до оскомины улыбке, но на этот раз в ней не было ни капли притворного братства. Это была улыбка голодного волка, увидевшего ягнёнка, отделившегося от стада.

Внутри всё оборвалось, сжалось в ледяной, болезненный ком. Инстинкт закричал: «Спасай!» Разум холодно констатировал: «Любое твоё движение против него — её смертный приговор. И твой тоже».

Я видел, как его пальцы постукивают по столешнице, отбивая неторопливый ритм. Видел, как его плечи напряглись, готовясь подняться. Он собирался подойти. Сейчас. Чтобы «познакомиться». Чтобы втереться в доверие своей убийственной харизмой. Чтобы увести её в ночь, из которой она не вернётся.

«Не сегодня, Коул.»

Мысль пронеслась обжигающей молнией, выжигая всё остальное — и страх, и отвращение, и жалость. Оставалась только ясная, холодная необходимость. Правила игры диктовал он. Значит, нужно играть.

Я повернулся к Лоре. Моё лицо, только что искажённое внутренней борьбой, расслабилось. Мускулы щёк привычно выстроились в ту самую, немного усталую, немного хищную ухмылку, которую я так часто видел на его лице. Я почувствовал, как маска прирастает к коже.

— Лора… — мой голос, который секунду назад готов был сорваться на предостерегающий шёпот, стал низким, обволакивающим, с лёгкой, притворной хрипотцой, выдавленной сквозь зубы.

Она вздрогнула, услышав эту перемену, и инстинктивно отступила на полшага. Идеально.

Я не стал ждать, пока её испуг перерастёт в панику. Моя рука, лежавшая на столе, плавно поднялась, и я похлопал ладонью по сиденью рядом со мной. Жест был не приглашающим, а властным. Приказом.

— Садись. Не стесняйся, — произнёс я, и в голосе моём зазвучали нотки, не терпящие возражений.

Она замерла в нерешительности, оглядываясь на своих подруг. Но те, увидев перемену в моём поведении, уже перестали хихикать. Они смотрели с замиранием сердца, как их подруга оказывается в ловушке, которую они сами и расставили.

Я не стал повторять. Просто поднял бровь, и этого оказалось достаточно. Она, словно ошпаренная, робко подошла и опустилась на край стула, сохраняя между нами жалкие сантиметры дистанции. Дрожь мелкими мурашками пробежала по её рукам.

Я медленно, демонстративно, положил свою ладонь ей на талию. Кожа под тонкой тканью платья была холодной. Я почувствовал, как всё её тело напряглось, превратившись в струну. Затем, без усилия, но и без возможности сопротивления, я притянул её ближе, сократив дистанцию до нуля. Она вжалась в меня боком, затаив дыхание.

Но я смотрел не на неё. Я смотрел через её плечо.

Прямо на Коула.

Наши взгляды встретились. В его глазах — удивление, быстро сменившееся одобрением, а затем и чистейшим, неподдельным восторгом. Он увидел то, что хотел увидеть: своего брата. Хищника. Человека, который наконец-то перестал бороться с природой и взял то, что ему причитается.

Он медленно поднял руки в шутливом жесте капитуляции, его лицо расплылось в широкой, довольной улыбке. Он явно, почти театрально, кивнул мне, его губы беззвучно сложились в слова: «Она твоя».

Правило было нерушимым. Коул никогда не будет трогать то, что не было изначально его. А теперь она была «моей». Отмеченной. Взятой под защиту моего мнимого права собственности.

Я ответил ему едва заметным кивком, сохраняя на лице маску удовлетворённого охотника. Внутри же всё выло от бессилия и гнева. Чтобы спасти её, мне пришлось надеть его шкуру. Чтобы вырвать её из его пасти, мне пришлось притвориться, что я вожак этой стаи.

И самое ужасное было в том, что у меня это получилось. Слишком хорошо.

Я повернулся к Лоре. Её лицо было бледным, губы подрагивали. Она смотрела на меня, как кролик на удава — загипнотизированная страхом, не в силах пошевелиться.

Моя рука на её талии оставалась неподвижной, тяжёлой и властной. Я удерживал её там, на безопасном расстоянии, не позволяя себе ни на миллиметр опуститься ниже. Эта точка соприкосновения была границей, барьером, который я не мог и не хотел пересекать. Я чувствовал под пальцами тонкий стан, хрупкость, которая вызывала во мне не желание, а щемящую, почти отеческую тревогу. Ей восемнадцать, не больше. А я… я никогда не приму партнершу, которая моложе меня на столько, что между нами пролегает пропасть из двух десятилетий и совершенно разных жизней. Мысль о таком неравенстве, о такой уязвимости, была отвратительна.

Но спектакль требовал жертв.

Я наклонился к ней. Медленно, нарочито неспешно, давая ей и ему прочувствовать каждый градус сокращающегося расстояния. Мой взгляд скользнул по её щеке к мочке уха, туда, где золотистые детские волоски смешивались с запахом дешёвых духов.

Мои губы оказались в сантиметре от её кожи. Я чувствовал исходящее от неё тепло и дрожь.

— Красивое имя… — прошептал я. Мой голос был нарочито низким, обволакивающим, он вибрировал в тишине, что установилась между нами, словно заменяя собой грохот музыки. Я вложил в него всё, чему научился за годы наблюдения за Коулом — лёгкую насмешку, намёк на одобрение, тень опасности. — …Тебе идёт.

Она беззвучно выдохнула.

Я отклонился назад, чтобы видеть её лицо. На её щеках проступил румянец, глаза были по-прежнему полны смятения, но в них уже не было желания сбежать.

Я снова бросил взгляд на Коула. Он наблюдал за сценой с нескрываемым удовольствием, попивая свой виски. Его план сработал. Его ученик превзошел ожидания.