— Нет… Кертис… я сейчас… — мой слабый протест утонул в нарастающем гуле в ушах. Я не хотела, чтобы это кончалось. Не сейчас, не когда он наконец сломался.

Он остановил свои яростные толчки, замер в самой глубине, и его губы нашли мои. Это был первый за всю эту ночь настоящий поцелуй — горячий, влажный, безжалостный, больше похожий на удушье, чем на ласку.

— Кончай, — прошептал он прямо мне в рот, его дыхание было горячее любого прикосновения. — Сейчас. Дай мне всё.

Его пальцы на моём клиторе ускорились, движения стали резкими и точными, синхронизируясь с его прерывистым дыханием. И этого оказалось достаточно — последней капли, переполнившей чашу.

Оргазм накрыл меня не волной, а цунами — слепым, сокрушительным, выворачивающим наизнанку. Моё тело выгнулось дугой, полностью оторвавшись от кровати в немой, конвульсивной волне экстаза.

Он почувствовал это — почувствовал, как я сжимаюсь вокруг него в серии мелких, неконтролируемых судорог. Его рука метнулась под мою спину, ладонь вжалась в позвоночник и с силой потянула на себя, заставляя моё тело выгнуться ещё сильнее, почти болезненно, открываясь ему полностью, принимая последние, глубокие толчки в самую пустоту.

Горячая, обильная струя его семени обожгла кожу на моём животе и бёдрах, оставив липкие, тёплые следы.

Всё его тело обмякло, тяжестью обрушившись на меня. Он уткнулся мокрым от пота лбом в ложбинку между моими грудями, и его дыхание, хриплое и прерывистое, горячим паром обжигало кожу. Он не двигался, просто лежал, тяжело дыша, будто только что вынырнул из ледяной, безвоздушной пустоты.

Затем он сдвинулся, свалившись с меня, и упал на спину рядом. Я лежала, прислушиваясь к нашему общему, постепенно выравнивающемуся дыханию, чувствуя, как его сперма медленно стекает с моего живота на простыню. Физический дискомфорт, стыд, все условности — всё это сгорело в огне только что пережитого. Единственное, что имело значение теперь, — это то, что он лежал здесь, рядом. И тишина, густая и звенящая, в которой уже зарождался вопрос: «А что будет дальше?»

Но вместе с возвращением способности мыслить пришло и самое страшное. Тихое, леденящее «что теперь?». Оно вползло в сознание, как ядовитый туман, разъедая остатки эйфории. Что будет, когда он встанет? Когда эта ночь закончится и наступит серое, обыденное утро? Он исчезнет снова, на этот раз навсегда? Или… или что-то изменилось? Неужели эта яростная, разрушительная близость что-то сломала не только в нём, но и в тех невидимых стенах, что он возвёл между нами?

Страх был сильнее любой усталости. Я повернула голову на бок, глядя на его профиль, вырезанный на фоне слабого предрассветного света, уже пробивавшегося сквозь щели в шторах. Его глаза были закрыты, лицо — непроницаемой маской, но я видела напряжение в челюсти, лёгкую дрожь века.

— Кертис…

Он не шелохнулся. Казалось, он даже не дышит. И эта его абсолютная, ледяная неподвижность была страшнее любой ярости. Она означала, что он уже ушёл. Что его тело ещё здесь, но решение принято где-то там, внутри, куда мне хода нет.

— Утром ты проснёшься одна. Ты вспомнишь это как странный, подробный сон. Потом ты подойдёшь к столу и увидишь, что твоя папка… исчезла. Компьютер будет чист. История браузера пуста.

Он повернул голову, всего на градус, так, чтобы я увидела его профиль, жёсткую линию челюсти.

— Ты перестанешь искать. Перестанешь копать. Потому что если ты сделаешь ещё один шаг в мою сторону, если произнесёшь моё имя где-то вслух… — он сделал паузу, и воздух в комнате стал ледяным, — то следующей ночью я приду не один. И вопросов он задавать не будет. Ты поняла меня, Майер?

— Нет!

Он обернулся ко мне полностью, и его лицо в полутьме было непроницаемой маской. Только глаза — горящие, усталые — выдавали бурю внутри.

— Да, Джессика, — его голос был тихим, но в нём звучала сталь, которая не гнётся. — Именно так. Это не просьба. Это правило.

Но он не ушёл. Вместо этого он медленно, почти с обречённостью, опустился на край кровати. Он сел, широко расставив ноги, положив ладони на колени — жест солдата, ожидающего приказа или дающего себе последнюю передышку. Лунный свет скользнул по его торсу, высеченному не в спортзале, а жизнью и болью, подсветив каждый шрам, каждый рельеф мышц. Это было одно из самых прекрасных и самых печальных зрелищ, что я видела.

Я не выдержала. Не могу сказать, что мной двигал расчёт. Это было инстинктивно, как стремление к теплу в стужу. Я придвинулась к нему сзади и прижалась к его спине, ощущая под щекой жёсткость мышц и неровности старых ран. Потом подняла голову и медленно, почти с благоговением, стала целовать его кожу. Каждый шрам. Каждую отметину. Не как ласку, а как ритуал. Как молчаливое «я вижу тебя. Я вижу всё».

Он вздрогнул, но не отстранился. Его дыхание стало чуть глубже.

— Ты же умная, рассудительная девушка, — его голос прозвучал прямо у моего уха, тихо, с той самой профессиональной, сломленной нежностью, что сводила меня с ума. — Я не знаю, что с тобой произошло. Что я с тобой сделал. И если ты хочешь…

Он замолчал. Слова застряли в горле, будто он не мог заставить себя произнести обещание, которое могло стать для нас обоих смертным приговором или единственным спасением.

Я не двигалась, затаив дыхание. Сердце колотилось так, что, казалось, он слышит его через спину.

— …Ты сделаешь это ради меня, — он наконец выдохнул, и в этой фразе не было приказа. Была мольба. Отчаянная, непростительная мольба мужчины, который просит женщину спасти его от него самого. — Перестанешь искать. Забудешь дорогу в этот тёмный лес. А я… — он обернулся, и в его глазах, так близко от моих, не было больше стали. Была только рана, и усталость, и что-то, от чего у меня внутри всё перевернулось. — Я обещаю не убегать. Я буду… здесь. На расстоянии. Достаточном, чтобы не погубить тебя. И достаточном, чтобы ты знала — я не исчез.

Так вот, чем реальность отличается от моих книжек. Здесь боль ярче, острее, и в ней нет красивой дымки, которая делает страдание поэтичным. Она просто болит. И от этого хочется не заламывать руки трагически, а стиснуть зубы, чтобы не выдать дрожь в голосе. Не хочу лить слёзы перед ним. Не сейчас. Не после всего.

Он поднялся с кровати и начал собираться. Движения были экономными, отточенными, снова солдатскими. Он поднял с пола свою футболку, натянул её, скрывая под тканью историю, написанную шрамами.

— Скажи, — мой голос прозвучал тихо, но чётко в этой гулевой тишине. — Я же ведь была права?

Он застыл, застёгивая ремень на тактических штанах. Потом медленно повернулся. Его лицо в полутьме было неразличимо, но я чувствовала его взгляд.

Он не ответил словами. Вместо этого подошёл к куртке, его пальцы нащупали что-то на груди, у плеча. Раздался резкий звук отрываемой липучки, затем лязг металла. Он снял с куртки лоскут тёмной ткани с какими-то стёртыми нашивками и… жетон.

Он протянул их мне. Я не смотрела на эти вещи в его руке. Я смотрела на его лицо. Хотела видеть. Запомнить. Он наклонился, и его пальцы под моим подбородком заставили меня встретить его взгляд. И тогда его губы обрушились на мои.

Поцелуй был таким же как и он. Грубым, но наполненным дикой страстью.

Он оторвался так же внезапно, как и начал, оставив мои губы распухшими и горячими