— Тебе нравится, когда на тебя смотрят сверху вниз? Когда тебя называют псом? Может, тебе ещё хочется, чтобы тебя пнули? Чтобы показали тебе твоё настоящее место?

Он не моргнул. Его губы чуть тронулись, вытянувшись в едва уловимую, кривую щель, похожую на улыбку.

— А тебе нравится притворяться хозяйкой? — его голос был тихим, почти ласковым, и от этого ещё более отвратительным. — Притворяться, что у тебя хватит яиц довести это до конца. Что ты не сбежишь в истерике через пять секунд, когда поймёшь, с кем имеешь дело на самом деле.

Я дёрнула его за волосы сильнее, заставив его замолчать.

— Заткнись, — прошипела я. — Я не спрашивала твоего мнения, тварь. Ты здесь, потому что я так захотела. И будешь делать то, что я скажу. Понял?

— Понял, — он ответил без колебаний, и в этом мгновенном подчинении было столько же лжи и игры, сколько и в моих угрозах

— Тогда покажи, какой ты верный песик, — я отпустила его волосы и отступила на шаг, указывая взглядом на пол перед собой. — Ползи к моим ногам.

Он остановился у самых моих ног, его лицо было на уровне моих колен. Он не смотрел вверх. Он смотрел в пол. Вся его спина, вся эта мощная, физическая оболочка была напряжена, как тетива лука. Готовая либо сломаться, либо выстрелить.

Я протянула ногу и носком босой ступни ткнула его в плечо.

— Достаточно, встань.

На этот раз он подчинился мгновенно. Встал так плавно и быстро, что я едва успела моргнуть. Он снова навис надо мной, но теперь в его глазах не было игры. Была только тяжёлая, влажная, первобытная тьма.

— Довольна? — спросил он, и в его голосе не было вопроса. Был приговор. — Поигралась в госпожу? Получила свою порцию власти? А теперь слушай, что будет дальше.

Он сделал шаг вперёд, и я отступила, наткнувшись на край кровати.

— Теперь, — прошептал он, и его губы почти коснулись моего уха, — твоя очередь.

— Моя… очередь?

— Ага, — он прошептал, и его рука скользнула на запястье. Его пальцы сомкнулись не грубо, а с той же властной, неоспоримой точностью, с какой он делал всё. — Ты поигралась. получила то, что хотела — увидела меня на коленях. Теперь я получу своё.

Он не стал ждать ответа. Его вторая рука обхватила мою талию, и в следующее мгновение я уже летела спиной на матрац. Он опустился сверху, зажав меня между своими бёдрами, продолжая держать моё запястье прижатым к простыне где-то возле головы.

— Что ты собираешься делать? — мой голос сорвался на шёпот, когда его пальцы, стальные и неумолимые, впились в моё запястье.

— Покажу тебе разницу, — его слова прозвучали ровно, почти отстранённо, но буря в его глазах выдавала истину. — Между игрой в госпожу и тем, что значит на самом деле оказаться в чужой власти. Ты думаешь, это про боль или унижение? Это про ответственность, лисичка. За свои слова и желания, за которые теперь придётся платить.

Его губы коснулись моего виска — не поцелуй, а сухая, жгучая метка, будто выжигающая клеймо.

— Ты хотела грязи? Она начинается здесь. С осознания, что ты больше не контролируешь ни ход игры, ни её конец. Тот, кого ты назвала псом, держит тебя прижатой к твоей же кровати, и он не собирается спрашивать разрешения.

Я зажмурилась, не в силах выдержать пронзительность его взгляда, который обнажал не только мою кожу, но и все хлипкие опоры моего показного бесстрашия.

— Открой глаза, — его приказ не оставлял места для дискуссии. — Смотри на меня. Ты так настаивала, чтобы увидеть меня настоящего. Не отводи взгляда теперь.

С усилием я разлепила веки. Его лицо заполнило всё поле зрения. Так близко я могла разглядеть не просто черты — а историю, выжженную на его коже: бледные рельефы шрамов, тонкую сетку морщин у глаз, которые горели не яростью, а чем-то более пугающим — безжалостной, уставшей ясностью. Он не играл в монстра. Он с холодной точностью осознавал ту роль, которую я сама на него возложила.

— Твои книжные представления об этом — детские каракули на полях взрослого кошмара. Настоящая грязь не в оскорблениях и не в шлепках. Она в непоправимости. В том, чтобы отдать частицу себя и получить взамен лишь пустоту. Я заберу у тебя то, чего ты так жаждала — иллюзию обладания, иллюзию контроля. И оставлю только холодное чувство опустошённости. И ты будешь возвращаться к этому моменту снова и снова, бессознательно выискивая эту зияющую пустоту, потому что только она будет отныне ощущаться по-настоящему.

Его большой палец грубо провёл по моей нижней губе, вжимая её в зубы.

— Не жди нежности. Здесь её нет. Это территория чистой правды, и я дам тебе её вкус — горький, едкий, обжигающий. Ты возненавидишь его. Но парадокс в том, что будешь жаждать снова.

Он наклонился, и его губы прижались к чувствительной коже на горле — а затем впились. Боль вспыхнула острой, яркой вспышкой. Из моей груди вырвался сдавленный, хриплый звук, больше похожий на стон удушья, чем на крик.

Он отстранился, оценивая алеющий след своих зубов на моей бледной коже.

— Урок первый. Граница между болью и наслаждением, которую проводят твои романы, — удобная ложь. В реальности это два лика одного и того же — полной потери контроля. Ты переступила эту черту. Теперь узнаешь, что за ней.

Он не стаскивал с меня одежду в ярости. Он освобождал от неё методично и безэмоционально, как разбирал оружие. Ткань моих трусиков поддалась резкому рывку и исчезла в темноте. Его собственная форма — куртка, ремень, тяжёлые берцы — исчезала с его тела с отработанной, молчаливой эффективностью, обнажая то, что я прежде видела лишь на снимках или в воображении: мощный торс, изрезанный шрамами-иероглифами, живую карту боли и выживания.

— Смотри, — приказал он снова, и в этом одном слове была вся суть происходящего.

Он вошёл в меня резко, одним глубоким, неумолимым толчком, который выгнал из лёгких воздух и заставил весь мир сузиться до точки острой, обжигающей полноты. Не было нежности, не было попытки доставить удовольствие.

— О, Боже… Кертис…

Его имя сорвалось с моих губ не как мольба о пощаде, а как констатация свершившегося. Возможно, он и пытался сделать больно, преподать урок. Но у него не вышло. Его ярость и попытка демонстрации силы разбились о скалу моего собственного, глубоко спрятанного желания.

Я видела, как он ломается. Не внешне — его тело оставалось тем же монолитом, — но внутри. Его дыхание срывалось, взгляд, прежде неумолимо прикованный к моим глазам, начал блуждать — по моему запрокинутому горлу, по обнажённым ключицам, вниз, туда, где наши тела соединялись во влажном, откровенном ритме. Он видел это, и это зрелище, казалось, сводило его с ума сильнее, чем он сам предполагал.

— Джессика… — его голос прозвучал хрипло, с надрывом, в нём не осталось и следа прежней ледяной отстранённости. Это было просто имя, вырванное из самой глубины.

— Кертис… — ответила я шёпотом, вкладывая в это одно слово всё: признание, вызов, мольбу не останавливаться.

Он не ускорился в привычном смысле. Он стал неумолимее. Каждое движение было короче, резче, глубже, словно он пытался вбить себя в меня, в этот момент, навсегда.

— Я кричал тебе «уйди», — его губы обожгли моё ухо, а шёпот стал грубым, обжигающим признанием. — А ты полезла прямо в этот ад. Своими маленькими руками, со своим проклятым любопытством. Теперь держись. Я тоже не железный. Чувствуешь? Ты и меня вскрыла. И теперь я не могу остановиться. Не хочу.

Его слова теряли смысл, расплываясь в густом, горячем воздухе комнаты. Единственное, что имело значение, — это звуки: его сдавленное рычание, прерывистые стоны, те первобытные отзвуки, что выдавали, как он теряет себя во мне. Мои ногти, уже впившиеся в его плечи, соскользнули вниз по мокрой от пота спине и впились в кожу, оставляя горящие полосы.

Ответом стал низкий, животный рык, и его зубы впились в изгиб моей шеи, заставляя мир за пределами нашего тела перестать существовать. Стимуляция была прямой, безжалостной, точной, выжигающей всё, кроме ощущений.