— Оградить?! — я закатила истеричный, невесёлый смех. — Оградить, забравшись ко мне в окно посреди ночи? Оградить, роясь в моих вещах, пока я сплю? Какая чудовищная, самодовольная херня!

— Я должен был убедиться, что ты остановилась! — он рявкнул внезапно, и его голос, громовой и неконтролируемый, заставил вздрогнуть даже меня. — Что ты не лезешь туда, куда тебе лезть смертельно опасно! Ты следила за мной? Видела научные работы? Думаешь, это игра? Это не игра, Джессика! Это могила, в которую ты так упорно пытаешься залезть!

— А ты что, её сторож?! — выпалила я, не в силах сдаться. — Зачем тебе так отчаянно меня от неё «спасать», если я для тебя — просто навязчивая студентка? А? Почему ты не можешь просто уйти, если я такая проблема?

— Потому что ты… — он начал и оборвался, сжав челюсти так, что послышался скрежет. — Потому что ты, чёрт тебя дери, заставила меня чувствовать! И я ненавижу тебя за это! Ненавижу, что ты вскрыла всё это, как гнойник! Что теперь я не могу даже на себя смотреть в зеркало, не думая о твоих глазах!

Он выкрикнул это с такой сырой ненавистью, что у меня перехватило дыхание. Но это была не ненависть ко мне. Это была ненависть к той части себя, которую я разбудила. И в этом признании было что-то более интимное и страшное, чем любая грубость.

— Прекрасно, — прошептала я, и мой голос дрожал, но не от страха. От чего-то другого. От понимания, что я тоже его ранила. Что мы оба тут истекаем кровью. — Значит, мы квиты. Ты вломился в мою жизнь, а я — в твою голову. И теперь мы оба заражены. Так что хватит притворяться, что ты можешь меня «спасти», уйдя. Ты уже здесь. И я уже здесь. И мы оба в дерьме, Кертис.

И вот, мы просто стояли и смотрели друг на друга в полутьме. Два раненых зверя в клетке из его вины и моей одержимости. Он — в своём настоящем, опасном обличии, я — с виду беззащитная, но с кулаками, сжатыми от бессильной ярости.

— Да нахер всё это, — фыркнул Кертис с внезапной, усталой грубостью. Он провёл рукой по лицу, задержав ладонь на переносице, будто пытаясь вдавить обратно нахлынувшую головную боль или стыд. — Забудем. Пора прекращать этот цирк. Я втянулся в твою игру и сделал глупость. Я — взрослый мужик. А ты… — его взгляд, полный раздражения и какого-то жалкого презрения, скользнул по мне, а затем устремился к изголовью кровати, — …глупая и наивная студентка, читающая…

Он не договорил, лишь резко указал пальцем туда, где на моей подушке лежала книга. И рядом с ним, невозмутимо сверкая розовым силиконом, лежал мой маленький, пошлый вибратор. Выставленный напоказ его же собственным вторжением.

В его паузе, в этом немом указании, было столько снисходительности, такой жалкий, последний попытка отгородиться стенкой из «взрослости» и «нормальности», что во мне что-то взорвалось. Стыд? Да пошёл он. Стыд сгорел дотла в печке этой ночи.

Я не опустила глаза. Не бросилась прикрывать «улики». Наоборот, я сделала шаг вперед, подняв подбородок.

— Читающая что? — моя улыбка была оскалом. — И пользующаяся вот этим, да? О ужас, какая же я незрелая и развращённая. Простите, мистер Ричардсон, что мои фантазии и моё тело не соответствуют вашим высоким моральным стандартам. Особенно учитывая, что вы сейчас стоите в моей спальне, пахнете порохом и чужими секретами, и только что признались, что я «заставила вас чувствовать». Очень по-взрослому. Очень зрело.

Я видела, как его лицо сначала побелело от ярости, а затем налилось тёмным, густым румянцем. Не от стыда за меня. От стыда за свой лицемерный, хлипкий аргумент. Он попытался ударить по самому лёгкому — по моей «девичьей наивности», а я выставила ему зеркало, где его собственное поведение выглядело в тысячу раз более жалким и неадекватным.

— Ты… — он начал, но слов не нашёл. Его челюсть снова задвигалась.

— Я, — перебила я его тихо, но так, чтобы каждое слово впилось, как гвоздь. — Я та самая, что ты не можешь забыть. И ты пришёл сюда не для того, чтобы меня учить. Ты пришёл, потому что не смог удержаться. Так что хватит нести этот бред про «взрослого» и «студентку». Здесь, в этой комнате, есть только ты и я. И вся эта гребанная, больная правда между нами.

Кертис резко развернулся и зашагал к балкону, к тому разрыву в реальности, через который вторгся сюда.

— И куда ты? — бросила я ему вслед, и голос прозвучал не как вопрос, а как вызов.

Он не ответил. Его рука, всё ещё в тонкой тактической перчатке, потянулась к ручке створки.

— Прощай, — бросил он через плечо, и в этом слове была ледяная окончательность.

Что-то в моей груди сжалось в ледяной ком, но рядом вспыхнуло нечто более горячее, более безумное. Желание, чтобы он не уходил.

— Сидеть, блять, пес!

Слова вырвались громко, резко, необдуманно, перекрыв скрип открывающейся двери. Я сама прижала ладонь ко рту, глаза расширились от шока.

Медленно, очень медленно, его рука опустилась с ручки. Он повернулся. В полутьме я не видела выражения его лица, но чувствовала его взгляд — тяжёлый, пронзительный, изучающий. Он впивался в меня, будто пытался разглядеть, сошла ли я с ума окончательно.

И тогда я убрала руку ото рта. Не стала извиняться, не стала лепетать. Я выпрямила спину и посмотрела на него с тем выражением дерзкого, почти безумного вызова, которое, казалось, стало моим единственным щитом.

Да, я это сказала. И что?

Тишина длилась вечность. Потом он сделал шаг. Не к балкону. Ко мне. Ещё шаг. Его тень снова накрыла меня.

— Что ты сказала? — его голос был тихим, низким, опасным. В нём не было вопроса. Был ультиматум.

Я не дрогнула. Не отвела взгляд.

— Ты меня услышал.

И тогда он медленно, с преувеличенной, почти театральной чёткостью, опустился. Не просто сел на корточки. Он опустился на одно колено, потом на второе, устроившись прямо передо мной на полу моей комнаты. Его взгляд теперь был на уровне моего живота. Он не смотрел мне в глаза. Он смотрел куда-то в пространство перед собой, но всё его тело, каждая напряжённая мышца, излучали такую концентрированную, взрывную ярость и — да, чёрт побери — подчинение, что у меня перехватило дыхание.

Он сделал это. Он сел. На колени. По моей команде.

Его плечи были расслаблены, руки лежали на бёдрах ладонями вверх — поза, полная показного смирения, которая от этого становилась лишь более угрожающей.

Я стояла, чувствуя, как ноги стали ватными, а сердце колотится где-то в висках. Я сделала шаг вперёд. Единственный. Достаточно, чтобы мои босые пальцы ног почти касались его берцев.

— Что дальше, хозяйка? — его голос прозвучал снизу, глухо, без тени насмешки. Была лишь ледяная, иссушающая душу вежливость. — Прикажешь ползти? Лаять? Или, может, хочешь примерить поводок из своего белья?

Каждое его слово било по мне, как хлыст, обжигая кожу стыдом и... порочным, запретным вожделением. Он не просто подчинился. Он развернул мою власть против меня самой, показав всю её убогую суть. Он превратил мой триумф в ловушку.

— Заткнись, — выдохнула я, но в голосе не было прежней силы. Была хриплая, сдавленная попытка удержать контроль, который уже утекал сквозь пальцы.

— Ага, — он коротко, беззвучно фыркнул, не поднимая глаз. — Так не командуют. Псы слушаются только тех, кто не боится их наказать. А ты, лисичка… ты вся дрожишь.

Моя рука в его волосах сжалась в кулак. Не нежно, не ласково. Я дёрнула, заставив его откинуть голову и наконец-то встретиться со мной взглядом. Его глаза в полутьме были пусты, как выгоревшая земля. Только ледяное, выжидающее пространство.

— Тебе нравится это, да? — мой шёпот был грубым, сиплым от нахлынувших эмоций. — Сидеть тут, на моём полу, и чувствовать, какая ты грязная сволочь. Потому что нормальные мужчины так не делают. Только псины. Только рабы.

Я не знала, откуда во мне взялись эти слова. Они выплёскивались сами, грязные и острые, как осколки разбитого стекла. Я наклонилась к нему, так близко, что наше дыхание смешалось.