Он пытался отвести взгляд, но не мог.

— А что касается возраста и профессии… — Я выпрямился, и моя тень накрыла его полностью. — Разве ты не доверяешь мне, Джон? Разве я не доказал свою надежность? Я сохранил твою репутацию. Сохраню и её. Только в моём мире она будет не слабой пациенткой, а королевой. Защищенной. Оберегаемой. Любимой. Такой, какой она всегда должна была быть. А твой отказ… — я сделал паузу, давая каждому слову впитаться, как яду, — …твой отказ будет выглядеть в свете будущих… расследований… не как забота отца. А как попытка скрыть правду о собственной несостоятельности. Сначала — как военачальника. А потом — и как главы семьи.

Старый генерал ударил двумя ладонями по столу и рванулся с места, лицо его побагровело, жилы на шее налились.

— Утихомирь свой пыл, ублюдок! — он прошипел, и брызги слюны долетели до моего подбородка. — Я сказал «нет»! И это окончательно! Ты слышишь? Окончательно!

Я даже не отшатнулся. Просто смотрел на него с холодным, почти научным интересом, как на редкий, но предсказуемый образец поведения. Затем, плавным движением, я схватил его за узел галстука и притянул к себе так, что он споткнулся о край стола. Его запах — дорогой лосьон, страх и старость — ударил мне в нос.

— А теперь послушай сюда, генерал, — мой голос был тише его шипения, но каждый звук в нём был отточен, как лезвие. — Поиграли в отца? Замечательно. А теперь взгляни сюда.

Свободной рукой я достал из внутреннего кармана пиджака свой телефон. Одним движением разблокировал его и поднёс экраном к его лицу. Не давая отпрянуть.

— Это не просто телефон, Джон. Это — шлюз в твой личный ад. Видишь папку? «Операция «Пустынный шторм». Не та, о которой ты думаешь. Твоя личная. — Я пролистал пальцем, открывая документ. — Вот отчёт о потерях среди гражданского населения в том самом «лагере бандитов». Не полтора человека. Триста семь. Из них девяносто — дети. Их лица, Джон. Хочешь посмотреть? Возраст, имена. Все.

Он попытался отвести взгляд, зажмуриться. Мои пальцы на его галстуке лишь сжались сильнее, заставляя его смотреть.

— А вот папочка поинтереснее. «Семейные узы». — Я переключился. — Дэниел. Наш герой-курсант. Его счета в криптовалюте, переписка с дилером. Яркие фотографии, где он не просто «балуется». Он — звено в цепочке. И это, Джон, уже не «детская шалость». Это статья. Для тебя — халатность. Для него — крах всей жизни, которую ты для него строил.

Я видел, как по его лицу ползёт не гнев, а серая, ледяная волна паники.

— И Хлоя, — продолжал я безжалостно, переключая файлы. — Не просто «спит за место». Она подделывала результаты анализов по его указанию. Это уже уголовщина в белом халате. Милое семейное дело.

Я опустил телефон и впился в него взглядом, не отпуская галстук.

— Твоё «нет», Джон, — это не отцовский долг. Это — приговор. Твоим детям. Твоей карьере. Твоему имени, которое превратится в говорящую голову в скандальном репортаже. Ты хочешь этого? Хочешь, чтобы лицо твоей дочери было последним, что ты увидишь на свободе? На фотографии в деле о военных преступлениях? Или ты хочешь, чтобы всё осталось так, как есть? Она — в безопасности, под моей защитой. Ты — герой. А твои грязные тайны — так и останутся тайнами. Выбирай. Сейчас.

Я отпустил его галстук. Он отшатнулся, спина его ударилась о книжный шкаф. Он стоял, согнувшись, хватая ртом воздух, глядя на меня не как на человека, а как на стихийное бедствие, которое невозможно остановить.

Выбора, конечно же, не было. И мы оба это знали. Его «нет» было погребено под лавиной его же собственных грехов, которую я так аккуратно собрал и теперь держал на ладони.

***

Настоящее время.

Она сидела на краю кровати, закутанная в простыню, словно в саван. Поза была сгорбленная, защитная. Но не та, которую принимают перед угрозой — а та, что рождается из пустоты. Её тёмные волосы падали на лицо, скрывая выражение. В воздухе висел запах — секса, крови, страха и чего-то ещё... химической апатии от тех половинчатых таблеток, что теперь подмешивали в её еду.

— Кейт.

Она медленно повернула голову. Её глаза, чёрные и огромные, смотрели на меня без понимания. Как у оленя, оглушённого фарами. Такая... прелестная.

Я подошёл к кровати и сел рядом. Мягко притянул мою голубку к себе, ее дрожь - моя заслуга. Я не могу поверить своему счастью.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил я, как врач.

Она открыла рот, но звук не вышел. Она сглотнула, попыталась снова.

— Б-больно, — прошептала она. Так тихо, что я едва расслышал.

— Я знаю, — кивнул я, и в моём голосе прозвучала неподдельная, отцовская скорбь. — Прости меня. Иногда боль — это единственный способ прорваться к чистоте. Сломать старые, гнилые стены, чтобы построить новые. Крепкие.

Она уткнулась в мою грудь, и всхлипывания наполнили темную комнату.

— Я позабочусь о тебе, — пообещал я, и в этот момент это была не ложь. — Никто больше не причинит тебе вреда. Никто не заставит чувствовать себя ненужной. Ты здесь дома, Кейт. Со мной.

Она уткнулась лицом в мою грудь, и её всхлипывания, беззвучные, сотрясающие всё её маленькое тело, наполнили темную комнату, став её единственным саундтреком. Я позволил этому продолжаться ровно столько, чтобы жалость успела оформиться в её сознании в нечто осязаемое, а затем мягко, но неотвратимо отстранил её, взяв её лицо в свои ладони, как драгоценную и хрупкую чашу. Мои пальцы ощущали влажность слёз и липкий жар её кожи. Я медленно наклонился и коснулся её губ своими, сначала просто прижавшись, ощутив шершавость и соль, а затем начал углублять поцелуй, проводя кончиком языка по линии её сомкнутых зубов, требуя, настаивая, пока её челюсть не ослабла в покорном изнеможении, и я не вошёл в это тёплое, дрожащее пространство, заполняя его собой, своим вкусом, своим правом.

— Но, милая... — прошептал я, оторвавшись на сантиметр, чтобы моё дыхание смешалось с её прерывистым, — мне тоже больно. Понимаешь?

Её ресницы, слипшиеся от слёз, дрогнули. В стеклянной глубине её глаз проплыла тень чего-то, что могло бы стать удивлением, если бы в ней оставались силы на него.

— Тебе... тоже? — её голос был похож на скрип ржавой двери.

— Да, — выдохнул я, вкладывая в это слово всю горечь тысячелетий. — Очень. И только ты можешь помочь мне справиться с этой болью. Только твоё прикосновение может её исцелить.

Её глаза, эти огромные, тёмные озёра опустошения, внезапно заблестели слабым, дрожащим огоньком. О, я не сомневался в ней.

— Как я могу помочь тебе? — прошептала она, и в этом шёпоте уже не было прежней оторопи — была робкая, жалкая готовность, первая ниточка той зависимости, что я намерен был сплести в несокрушимый канат.

Я мягко и улыбнулся, и моя рука легла на её голову, погрузив пальцы в густую прохладу её тёмных волос. Я прижал её лицо к тверди в моих штанах, чувствуя, как её нос и щека вминаются в неё, как её горячее, паническое дыхание пробивается сквозь ткань.

— Вот так, — прошипел я, и мой голос потерял всякую мягкость, обнажив стальной, властный стержень. — Ты хочешь помочь? Начни отсюда. Исцели эту боль. Своим ртом, своей покорностью. Докажи, что твоя благодарность — не просто слова.

Другой рукой я расстегнул ширинку, и тугая, тяжёлая плоть, уже налитая кровью и ожиданием, высвободилась, упруго ударив её по щеке. Запах кожи, возбуждения и абсолютной власти ударил в нос. Она замерла, её тело окаменело, глаза, залитые слезами, с ужасом смотрели на это враждебное, требовательное воплощение моей воли, так близко к её лицу.