— Не прикидывайся, нахалка! — её голос сорвался не на крик, а на сдавленный, хриплый визг, который разорвал утреннюю тишину, как ткань.

Что-то во мне, что-то долго спавшее, сломалось.

— Да что ты случилось?! — мой собственный голос вырвался из горла, громче, резче, чем я когда-либо позволяла себе. Я не кричала. Я выплеснула. Всю ту горячую точку, что горела внутри, всю эту новую, кипящую силу.

Она подошла ко мне так близко, что я почувствовала запах её дорогих духов, смешанный с горьким запахом кофе и бессонной ночи.

— Я забочусь о тебе! — её голос был уже не визгом, а сдавленным, надтреснутым криком, полным такой боли, что я инстинктивно отпрянула. — Я все свои силы вкладываю в тебя! Чтобы ты жила как нормальный человек! Врачи, лекарства, лучшие клиники... А ты…

Её глаза, огромные и влажные от невыплаканных слёз, впились в мои.

— Ты вчера чуть не убилась на своём идиотском волейболе, ты не позвонила мне, ничего не сказала. Вместо этого ты каталась с этим... выродком?! — последнее слово она выплюнула с таким отвращением, что её дыхание обожгло мне лицо. — А я что? Я сидела и ждала! Пока он... он мне прислал справку из "Норд"! Официальную бумагу, Кейт! С диагнозом, с подписями! Ты всю ночь была в больнице, и я узнаю это от него?!

Она тряхнула меня, будто пытаясь встряхнуть и выбить правду.

— Ты что, совсем спятила? Или он тебя... что, накачал чем-то? Скажи! Скажи мне правду!

Вся моя новая, хрупкая уверенность начала трещать, как тонкий лёд под ногами. Впервые за долгие годы я видела не хирурга, не ледяную статую, а просто женщину. И это зрелище было в тысячу раз страшнее её гнева.

Но ясность, которая пришла следом, была ледяной и беспощадной.

Какая больница? Коул ведь сказал...

Оу.

Я поняла.

Я медленно, очень медленно, высвободила своё плечо из её хватки и отступила на шаг. Что мне теперь сказать? Признаться, что мать права, а я не помню? Играть в беспамятство? Или… или попробовать встроиться в его гениальную, удушающую ложь?

Слова вырвались первее, чем я успела их обдумать. Они потекли сами, плавно и убедительно, как будто кто-то другой говорил моим голосом.

— Прости, мам… — мой голос стал тихим, виноватым, детским. Я опустила глаза, будто в стыде. — Да… я была в больнице. Там…

Я сделала паузу, давая ей представить самое страшное: яркий свет, капельницы, запах антисептика.

— Коул же был на соревнованиях, — продолжила я, поднимая на неё взгляд, в котором старалась смешать растерянность и благодарность. — Он видел, как я… ударилась головой после одного падения. Наверное, потеряла сознание на секунду. Он сразу же отвёз меня в клинику. Был рядом всю ночь. А утром… привёз сюда. Он такой… заботливый. Боялся тебя напугать.

Я произнесла это с лёгкой, наивной улыбкой, как будто рассказывала о милом поступке. «Ничего такого не было». Ключевая фраза. Я давала ей то, чего она отчаянно хотела: отрицание самого страшного.

Я видела, как по её лицу проходит волна облегчения. Оно не стало мягче. Но трещина паники в глазах начала затягиваться ледяной плёнкой контроля. Она снова могла всё объяснить, классифицировать, положить в нужную папку: «Черепно-мозговая травма, лёгкое сотрясение, помощь со стороны друга семьи».

— Ударилась головой, — повторила она медленно, уже анализируя. Её взгляд снова стал оценивающим, профессиональным.

Она молчала несколько секунд, её грудь тяжело вздымалась.

— Раздевайся.

— Что?

— Раздевайся, Кейт!

И она не стала ждать. Её руки, холодные и сильные, впились в край моего свитера. Резким, профессиональным движением она потянула ткань вверх. Это не было насилием в привычном смысле. Это был осмотр.

— Мама, остановись! — я попыталась вывернуться, отшатнуться, но она была быстрее. Свитер соскользнул с меня, оголив плечи, спортивный топ. Воздух кухни ударил по коже мурашками.

На её глазах выступили слёзы. Не от жалости. От какого-то бешеного, сконцентрированного отчаяния. Она продолжала раздевать меня, её движения стали лихорадочными, неточными. Под свитером ничего не было. Только кожа, мурашки и стыд, жгучий, как ожог. Она стала щупать мои рёбра, живот, спину, поворачивая меня, как манекен.

— Молчи, — прошипела она, когда я попыталась что-то сказать. Её голос дрожал. — Молчи! МОЛЧИ!

Какое унижение.

Затем её пальцы нашли застёжку моих джинсов. Она не глядя на моё лицо, одним резким движением стянула их до колен. Холодный воздух обжёг бёдра. Я зажмурилась, чувствуя, как по щекам катятся горячие, беззвучные слёзы.

Её пальцы нажали на внешнюю сторону бедра, где синяк от вчерашнего падения на площадке действительно проступил лиловым пятном.

— Гематома, — констатировала она голосом, в котором не было ни капли материнской заботы. Но она, кажется, не была удовлетворена. Её взгляд скользил ниже, ища другое. Что-то, чего не было. Его следы.

Она выпрямилась, и я, дрожа, стала поспешно натягивать джинсы, застёгивать свитер. Стыд был таким густым, что им можно было подавиться, но под ним, как лава под коркой остывшего пепла, начала подниматься волна другого, более яростного чувства.

Обида.

— Завтра в восемь в моей клинике, — её голос снова стал гладким, как будто ничего не случилось. — И никакого волейбола, Кейт. Твой врач и так уменьшил дозу таблеток, а ты вообще не учишься себя контролировать.

Отнять то, что единственное делало меня живой? Тот самый спорт, где я была не больной, не проблемной, а сильной, нужной, частью команды? Ту последнюю опору, которую не смогла сломать даже она?

— Нет.

Я решила повторить, чувствуя, как где-то внутри, в самой глубине, всплывают и складываются в броню его слова: «Ты взрослая девочка, Кейт.»

— Ты не имеешь права больше мне что-то запрещать, — мой голос стал чётче, громче. Он больше не дрожал. В нём зазвенела та самая сталь, которую я раньше боялась в себе найти. — Мне двадцать лет. Я учусь в университете. Так что нет. Я сама могу решать, что мне делать и что для меня будет лучше.

Я стояла перед ней, выпрямив спину, с подбородком, поднятым в вызове. Вся кухня замерла в ожидании ответа. Но ответа не послышалось. Не было крика, не было новых аргументов.

Был только звук.

Звонкая, оглушительная пощечина.

Её ладонь со всей силы врезалась мне в щеку. Голова дёрнулась в сторону, в ушах зазвенело, мир на секунду поплыл. По щеке разлилось пылающее онемение, а затем — острая, жгучая боль. Что-то тёплое и солоноватое заструилось по губе.

Я смотрела на свою окровавленную ладонь, потом подняла глаза на неё. Она стояла, тоже глядя на свою руку, будто не веря, что это она сделала. На её лице не было торжества. Только пустота.

Я не заплакала. Не закричала. Просто покачала головой, и слова вышли тихими, полными невероятной, леденящей жалости — к ней, к себе, ко всему этому кошмару.

— Ты неблагодарная, Кейт. Ты с детства была такой.

Её монолог прервал резкий звук открывающейся двери в прихожей. Шаги — тяжёлые, быстрые. Отец, уже в кителе и фуражке, спускался вниз, на ходу застёгивая пуговицу. Его лицо, обычно погружённое в собственные мысли, было нахмурено.

Он остановился на пороге кухни, его взгляд метнулся от меня — сгорбленной, с окровавленным лицом и ладонью, прижатой к носу, — к матери, стоящей с каменным, но разбитым лицом, и её поднятой, будто застывшей в воздухе руке.

— Что тут происходит… — его голос был низким, полным нарастающего гнева. Он шагнул вперед, его взгляд прилип к моему лицу, к крови, сочившейся сквозь пальцы. — Лидия, какого черта?!

Мать вздрогнула, её рука медленно опустилась. Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но отец уже был рядом со мной.

Он, пыхтя от лишнего веса и резкого движения, грубо, но без злобы, взял меня за плечо, помогая выпрямиться. Он сорвал пару бумажных салфеток со стола, смял их в комок и, отстранив мою руку, прижал к моему носу.