— Кертис Ричардсон

Я улыбаюсь. Сама по себе, по-дурацки, растягивая губы в счастливой гримасе, глядя в окно. Даже это свинцово-серое раннее утро не бесит. Солнце только-только пытается пробиться сквозь осеннюю дымку, а я уже стою на кухне, наслаждаясь непривычной, тёплой атмосферой в своём собственном доме. Не доме-музее, не доме-клинике. В своём. Пусть даже уголке, где сейчас пахнет не полынью и антисептиком, а мокрым асфальтом за окном и чем-то… мирным.

Чайник на плите медленно закипает, его ровное, нарастающее шипение — единственный звук. Я аккуратно сыплю в заварочный чайник щепотку зелёного чая, подаренного Коулом. «Для ясности ума и спокойствия сердца», — сказал он тогда, вручая его. Не «для лечения», не «чтобы не нервничала». Для ясности. Для спокойствия. Каждое его движение, каждое слово той ночи… всё было пропитано не той грубой силой, которую я боялась, а какой-то ошеломляющей, щемящей нежностью.

Я проснулась в его объятиях первой.

Не от кошмара, не от привычного леденящего ужаса. От непривычного покоя внутри. Я лежала, прижавшись щекой к его груди, слушая ровный, мощный стук его сердца сквозь ткань рубашки. Он спал. Его лицо, обычно собранное в жёсткую, контролируемую маску, было расслабленным. Морщины у глаз разгладились. Он казался… молодым. И беззащитным. Таким, каким, наверное, не был с детства. Меня переполнила волна нежности, острая и внезапная. Я осторожно, боясь разбудить, приподнялась и легонько, губами, коснулась его щеки, чуть выше бледной линии шрама. Кожа была тёплой, немного шершавой.

Он вздрогнул во сне, и в следующее мгновение его тело напряглось. Голубые глаза распахнулись, в них не было сонной мути — только мгновенная, животная готовность к атаке. Он отшатнулся от меня так резко, что чуть не свалился с кровати.

— Чёрт! — его голос был хриплым от сна, но в нём звенела паника, которая испугала меня больше, чем любая его ярость. Он смотрел на меня, будто видел в первый раз, а потом провёл ладонью по лицу, смахивая остатки сна и то самое, нежное выражение. — Кейт… Боже, прости. Я старый козёл, влез в постель к девчонке… Ты в порядке? Я не… ничего такого не делал?

Он выглядел не просто смущённым. Он выглядел напуганным. Испуганным своей слабостью, этой близостью. И вид этого могущественного, опасного мужчины, вдруг ставшего растерянным, вызвал во мне не страх, а странное, горькое умиление. Я просто… похихикала. Сначала тихо, а потом громче, не в силах сдержать этот смешок, который вырвался из самой глубины, где спало что-то давно забытое.

— Всё в порядке, Коул, — выдохнула я, улыбаясь. — Я выспалась. Впервые за… кажется, сто лет.

Это была правда. Это был первый раз за четырнадцать лет, когда я проснулась не с ощущением, что меня всю ночь преследовали по тёмным коридорам, а отдохнувшей. Тело было лёгким, в голове — не привычный туман тревоги, а ясная, почти звонкая пустота. Конечно, сны были. Обрывки. Тёмная фигура мужчины, ведущего меня куда-то… в белое, ярко освещённое помещение? Напоминало кабинет врача. Но это было так смутно. Когда я, ещё лёжа рядом с ним, пробормотала об этом, он только крепче обнял меня, его губы коснулись моих волос.

— Просто дурной сон, малышка, — прошептал он, и его голос снова стал тем бархатным утешением, которое растворяло все страхи. — Отголоски старого стресса. Ничего страшного. Я здесь.

И он был здесь. И его объятия были сильнее любого кошмара.

Тогда я призналась самой себе. Я… влюбилась.

Не просто почувствовала влечение за долгое время. Это было не то. Влечение было простым, почти примитивным ответом на его силу. Это было что-то вроде головокружения на краю пропасти. Но то, что случилось сейчас, когда он спал беззащитный, когда он испугался своей собственной нежности… Это перевернуло всё.

Я влюбилась.

Безумно, безрассудно, с тем самым подростковым неистовством, которую я в себе давно подавила. В мужчину старше себя на двадцать лет. В солдата. Владельца частной армии. В того, на чьих руках, я не сомневалась, была не просто кровь — целые реки её, омывавшие континенты, о которых я даже не слышала.

Я знала это. Чувствовала это каждой клеткой — ту холодную, металлическую тяжесть, что лежала в основе его тепла. Это не была слепая влюблённость. Это было осознанное падение. Я смотрела на его шрам, на его грубые, иссечённые мелкими шрамами руки, на тень в его глазах, когда он думал, что я не вижу, — и я любила всё это. Любила ту тьму, что он носил в себе, потому что она была частью его. И потому что, глядя в эту тьму, я больше не боялась своей собственной.

Он создал для меня мир, где моя тревога была не болезнью, а особенностью. Где моё одиночество было не слабостью, а силой. Он видел не диагноз, а человека. И в ответ я видела в нём не монстра, а… Коула. Запутавшегося, уставшего, безумно одинокого мужчину, который нашёл в моих глазах то, чего, наверное, искал всю жизнь: не страх, не расчёт, а простое, безоговорочное принятие.

Это была любовь-болезнь. Любовь-пропасть. Но черт возьми, она была моей. Первой по-настоящему взрослой и по-настоящему безрассудной вещью в моей жизни. И от этого осознания всё внутри зазвенело, как натянутая струна, готовая сорваться в дикую, неконтролируемую мелодию.

Я налила заваренный чай в чашку. Аромат поднялся лёгким, травянистым облаком. «Для ясности ума».

Я сделала глоток. Тёплая, чуть горьковатая жидкость разлилась по телу, завершая картину этого нового, странного, бесконечно ценного утра. Но теперь этот покой был другим. Он был наэлектризованным. В нём пульсировало это новое знание, эта новая, страшная и прекрасная правда о себе самой.

Дверь на кухню скрипнула.

В дверном проёме стояла мать. Она была уже одета — строгий костюм, волосы убраны в безупречную шишку. Но под глазами лежали густые, синеватые тени, а в пальцах, сжимавших косяк, читалось такое нечеловеческое напряжение, что моя улыбка замерла и медленно сползла с лица. Свет внутри меня не погас — он сжался в маленькую, горячую точку где-то за грудиной.

Она не вошла. Она замерла на пороге, как страж. Её взгляд — холодный, сканирующий, лишённый всякой человеческой теплоты — прошёлся по мне, по чашке в моих руках, по моему лицу, задерживаясь на моих губах, на моих глазах, ища… что? Следы болезни? Безумия? Греха?

— Кейт, — произнесла она. Я встретила её взгляд. Не опустила глаза. Впервые, наверное, в жизни.

— Мама, — ответила я. И мой голос прозвучал не так, как всегда. Не виновато, не робко. Он прозвучал… ровно.

Она шагнула вперёд, и звук её каблуков по кафельному полу отдался резкими, отрывистыми ударами. Я не отступила. Я была спокойна. Не та искусственная, натянутая собранность, которую я изображала раньше. А настоящее, глубинное спокойствие, идущее из той самой горячей точки внутри. Из знания, что я любима.

— Как соревнования? — её вопрос прозвучал в пространство между нами, плоский и лишённый интонации.

— Отлично, — ответила я, и голос мой сохранил ту же ровную, почти лёгкую ноту. — Мы выиграли. Я спасла последний…

— Что с тобой произошло? — её голос врезался в середину моего предложения, не как крик, а как резкий, хирургический надрез. Он оборвал слова, оставив в воздухе ощущение внезапной, зловещей тишины.

Мать стояла, выпрямившись до предела. Она была не просто холодной. Она была натянутой, как струна перед разрывом. Побледневшая кожа, тонкая белая линия сжатых губ, расширенные зрачки — в ней читалась не злость, а что-то гораздо более пугающее: живой, неподдельный ужас, тщательно спрятанный под маской контроля.

Я медленно поставила чашку на стол. Звон фарфора прозвучал необычайно громко.

— Что ты имеешь в виду? — Я смотрела прямо на неё, и в моём взгляде не было ни вызова, ни страха. Было лишь спокойное, почти отстранённое любопытство. Как будто она говорила на языке, который я перестала понимать. — Всё было прекрасно.