Время не просто остановилось. Оно схлопнулось в одну точку, в этот салон, в эти слова, висящие между нами. «Specter Corps». Не аббревиатура, не намёк. Полное название. Произнесённое вслух.

Всё моё существо сжалось в один ледяной, сфокусированный комок. Инстинкт оперативника кричал: угроза, ликвидировать, сейчас. Но поверх него, холоднее и страшнее, работал расчёт. Нельзя. Даже сейчас. Даже под кайфом и алкоголем она может запомнить реакцию. Любую.

Я не дрогнул. Не изменился в лице. Даже дыхание осталось ровным, хотя внутри всё обрушилось. Мои глаза, будто бы случайно, встретились с её воспалённым, полным слёз ярости взглядом. И в них не было ничего. Ни страха, ни гнева.

Она выпалила это. Не как обвинение, а как последний, отчаянный аргумент в ссоре. Как дети кричат «а ты вообще не мой папа!». Видно было — она не обдумывала. Не взвешивала последствия. Это вырвалось из самого нутра, из того клубка обиды, ревности и, судя по всему... тупое рвение "пробить" информацию обо мне.

Как она узнала? Вопрос пронзил мозг, острый и жгучий. Позже. Разберусь позже.

— Закончила? — спросил я голосом, в котором не было ни капли того напряжения, что сжимало мне горло. Он звучал плоско, почти скучно. — «Specter Corps» — это частная логистическая и консалтинговая компания. Они спонсировали несколько моих исследований по посттравматическому синдрому. В открытом доступе. Если твои «знания» исчерпываются этим, то тебе, Майер, пора не только протрезветь, но и научиться пользоваться академическими источниками, а не форумами для параноиков.

Я сделал паузу, давая этим словам, таким спокойным и разумными, осесть в её пьяном сознании. А затем добавил, уже с лёгкой, ледяной насмешкой:

— И пристегнись. Прежде чем обвинять кого-то в связях с «убийцами», позаботься о собственной безопасности. Или это тоже теперь моя «ответственность»?

Джессика не унималась, но, видимо, осознав, что её громкое обвинение разбилось о ледяную стену моей реакции, поутихла. Однако из неё продолжало литься, как из пробитого трубопровода, уже тише, но с той же пьяной, утробной обидой.

— Не буду! Раз вам плевать на меня! — она шмыгнула носом, и голос её дрогнул. — И вообще… вы знаете, что вашу драгоценную Кейт увез какой-то Коул! Она вам нравится, да?! Вот поэтому вы на меня и злитесь!

В её словах не было уже того леденящего ужаса перед раскрытой тайной. Была простая, болезненная ревность. Она строила в своей голове какую-то дурацкую мелодраму, где я — холодный профессор, влюблённый в хрупкую студентку, а она — назойливая соперница, которую отталкивают.

И это… это было даже удобнее. Гораздо удобнее, чем правда.

Я не ответил сразу. Дав ей проскандировать эту глупость.

— Майер, — сказал я, и в голосе впервые за этот вечер прозвучало что-то, отдалённо напоминающее человеческую усталость, а не оперативную холодность. — Коул Мерсер — друг семьи Арденов. Её отец — генерал Джон Арден — попросил его поздравить дочь с победой и, возможно, обсудить некоторые семейные вопросы. Это не моё дело. И не твоё. И твои фантазии о том, кто кому нравится… — я сделал небольшую, выразительную паузу, — оставь для своих подруг. Мне они неинтересны.

— Твоя проблема, Джессика, не в том, что тебя никто не замечает. А в том, что ты слишком много внимания уделяешь тому, что тебя не касается. И слишком мало — тому, что разрушает тебя изнутри. Алкоголь, наркотики, навязчивые идеи о людях, которых ты едва знаешь… — я нарочно сделал голос мягче, вернувшись в роль психолога. Сумеречная зона между правдой и прикрытием. — Это крик о помощи. Просто адресованный не туда.

Я посмотрел на неё краем глаза. Она сидела, сгорбившись, уставившись в свои колени. Слова, кажется, наконец дошли. Не те, что о Specter Corps, а эти — обидные, снисходительные, ставящие её на место.

Именно так и нужно было. Увести её мысль от настоящей опасности. Заставить усомниться в своих «знаниях». И посеять в ней ту самую жгучую, унизительную мысль: «Он видит во мне просто проблемную студентку. Больше ничего».

Миссия почти выполнена. Осталось высадить её и убедиться, что эта ночь закончится для неё тихим, одиноким похмельем, а не новыми опасными открытиями.

— Где твой дом? — спросил я, сбавив скорость. Мы ехали по темным, пустынным улицам спального района.

Но маленькая лиса отвернулась к окну, поджав ноги к груди, уткнувшись в них лбом. Движение было резким, и пятно от её грязной подошвы осталось на моём сиденье. От неё по-прежнему пахло дымом и горем. А её юбка, теперь бесстыдно задралась, обнажая бледную кожу бедра и край тёмного кружева. Я резко перевёл взгляд на дорогу, но картинка уже впечаталась в сетчатку.

На секунду, чисто рефлекторно, мелькнула мысль: кто-то другой мог видеть это сейчас. На вечеринке. Какой-нибудь Дэниел или его приятели. И эта мысль вызвала необъяснимый, острый укол чего-то, что было похоже на ярость, но тоньше, глубже.

Нет. Не те мысли.

Это были мысли не оперативника, даже не врача.

— Джессика, — повторил я её имя, и оно прозвучало уже без прежней стальной остроты. Словно усталость наконец пробила все слои защиты. — Мне нужен адрес. Ты не можешь остаться в машине до утра, а я не намерен гадать.

Она не ответила. Только её плечи слегка вздрогнули — от холода или от подавленных рыданий. Силуэт в полумраке салона: сгорбленная спина, растрёпанные рыжие волосы, спадающие на колени, эта поза полного отчаяния… Это вызывало дежавю. Не конкретное воспоминание, а ощущение.

Это было опасно. Это касалось той самой струны, которую я годами держал в онемении. Ту, что вибрировала от чужих слёз. Я выдохнул, с силой протёр лицо ладонью, словно стирая и этот образ, и навязчивое чувство узнавания. Не сейчас. Не с ней. Машина медленно катила по пустой улице. Остановиться было нельзя — просто так, посреди ночи. Нужно было решение.

— Хорошо, — сказал я, и голос мой снова стал практичным, лишенным эмоций. — Поскольку ты отказываешься сотрудничать, у нас два варианта. Первый — я везу тебя домой. Второй — на промывание желудка. Выбирай. Быстро.

Она резко подняла голову, и её глаза, и так расширенные от травки, наполнились чистой, животной паникой.

— Ни туда ни туда! Мистер Ричардсон, умоляю! — её голос сорвался на визгливый шёпот. Она вытянулась на сиденье, схватившись пальцами за его край, будто я уже поворачивал руль в сторону больницы. — Только не к маме и не в больницу! Она… она всё поймёт! Она выгонит меня! Или… или там полиция, протокол…

Я не ответил, просто смотрел на неё, давая панике улечься, превратиться в леденящую дрожь. Она съёжилась обратно, обхватив себя руками.

— Тогда скажи, куда, — произнёс я тихо, почти беззвучно. — У тебя есть тридцать секунд, чтобы назвать безопасное место, где тебя не найдут, не будут задавать вопросов и где ты сможешь протрезветь без последствий. Если через тридцать секунд я не услышу вменяемого ответа, мы едем в приёмный покой.

Она задышала часто-часто, её мозг лихорадочно работал сквозь алкогольный и наркотический туман.

— У… у Мии… но там все спят… — пробормотала она.

— Нет. Ты только что оттуда сбежала. Следующее.

— Можно… можно просто погулять? Я протрезвею на воздухе…

— Ты в короткой юбке, пьяная и накуренная, в четыре утра. Следующее. Двадцать секунд.

Она закусила губу, и в её глазах мелькнула настоящая беспомощность. И тогда она выдохнула то, чего, я уверен, сама не ожидала сказать:

— У вас… — прошептала она, не глядя на меня. — Можно… к вам?

Если ты есть бог. Помоги мне.

— Нет, — вырвалось у меня, резко и окончательно.

Одно слово, отрубающее любые намёки, любые возможности. Вести её к себе? После сегодняшней ночи? После Specter Corps, выпаленного в лицо? Это было бы не просто нарушением протокола. Это было бы самоубийством.