Я нервно перевернулся с боку на бок и спросил Зверя:

— Так, может, нам в Кайеркан поехать? Сейчас, в связи с зельем этим профессорским, новый наплыв желающих в звериную десантуру…

Мне показалось, что Зверь как будто тоже заворочался, закряхтел недовольно…

Сима не захочет, знаешь же.

Я фыркнул:

— Это она пока не захочет. А как дойдёт время Аркашке до учёбы — очень даже захочет, чтоб поближе быть. А учитывая, что он очень рано обратился… Хотя нынче его, всё же, вряд ли возьмут. Самое скорое — на следующий год.

Ну вот. До того времени ещё дожить надо.

— А пока что?

А что? Можно на каникулы в Железногорск поехать. Посмотреть, как у Кнопфеля дела идут. Заводик проведать. И вообще, спокойнее там. Природа.

— Ага, и Коршуниха ледяная, — фыркнул я.

В дверь поскреблись и голос Хотару тихонько позвал:

— Дядя герцог Илья Алексеевич! Я вам пирожков принесла.

Я вздохнул:

— Уйди, выдерга, без тебя тошно.

Но тут звериный слух различил ещё тихие шаги и голос бати спросил:

— Ты чего тут?

— А я пирожки… — заторопилась Хотару. — Я же слышу, что дядя герцог не спит! Он там разговаривает!

Батя стукнул в дверь куда более решительно, чем лиса:

— Илюха! Ты там, часом, с глузду не съехал, сам с собой беседы ведёшь?

— Да не, — неохотно ответил я. — Так. Мысли вслух.

— А-а, ну раз вслух, так и нам скажи, а то третьи сутки друг на друга глаза лупим, ничего не понимаючи. Да и поел бы уж, а то мать меня ведь за тебя убьёт.

Это был аргумент посильнее всех. Подставлять батю под маманин гнев было, честно скажем, подло.

Я встал с кровати и увидел в небольшое узкое зеркало свою помятую фигуру. Да ещё и щетина!

— Через полчаса выйду. В душ зайду да побреюсь хоть.

— Смотри, время пошло, — предупредил батя и велел Хотару: — Тащи пироги в столовую да вели обед подать.

Действительно, хватит валяться. Решение принято, пусть пока и промежуточное. Лето. Каникулы. Железногорск.

КАК БЫ МОЗГИ НА МЕСТО ПОСТАВИТЬ…

В кают-кампании меня, понятно, ждали. Ага. Всем составом. Я зашёл, поймал все напряжённые взгляды.

— Ну что, господа. Ваш герцог по настойчивым просьбам прибыл.

— Илюха, не дури! — Батяня упёр в стол локоть и подставил кулак под подбородок: — Рассказывай, что у тебя с начальством произошло. И вообще, где наш дирижабль? Ну тот, который вы с лисами захватили? Ни в жисть не поверю, что наши трофей зажали…

Я обвёл руками окружение:

— Так ить вот. Взамен дали.

— Эту огромину? А экипаж? Тут же одних матросов минимум человек тридцать должно быть! — Батяня аж подскочил и кружочек на нерве вокруг стола дал.

— Сядь уж, пап! Надеюсь, наберём желающих в Иркутске-то. Зятёк подмогнёт, думаю. Так что теперь главное — что? — Я оглядел вопросительные рожи. — Имя! Имя правильно придумать. А то, помните — «как ты лодку назовёшь…»

— А-ага… — протянул батяня. — Тут крепко думать надо.

— Вот и думайте. А пока надо подкрепиться, чем Бог послал, не будем на тебе, папань, матушкин гнев испытывать.

Пока стюарды накрывали на стол, я, откинувшись, смотрел в панорамные окна. Пассажирские отсеки «Северного атланта» занимали целых три этажа прямо внутри жёсткого серебристого корпуса. Капитанский мостик располагался привычно, под брюхом, и ходу туда посторонним не было. А нас разместили на верхней палубе, предназначенной, как я понимаю, для избранных пассажиров — слегка приподнятой над телом исполинской сигары.

И сейчас над нами проплывало нежно голубое небо, исполосованное тонкими перистыми полосками облаков. Солнце казалось огромным ярко-жёлтым пятном неправильной вытянутой формы. Зрелище было странное, но очень красивое. Молодцы инженеры, что придумали сюда кабину примострячить. Печёнкой чувствую — любимое место для посиделок у наших дамочек будет. Ну а что? Ежели куда лететь со всем комфортом, то, пожалуй, лучше этого гиганта и не найти. Тут же все семьи друзей-князей поместятся, с детьми да жёнами. И для всего багажа… Да что там! И для усиленной охраны изрядно места найдётся. Со всем, значицца, комфортом.

А вот еда не порадовала. Оно, конечно, не до особых разносолов, но таки ж российский воздушный флот! Надо соответствовать! А тут, кажется, каша из консервных банок да тушёнка? Ну и чай чёрный. Кстати, чай ничего так — крепкий и душистый.

— Чего морщишься, твоя светлость? — Вот умеет же батяня читать меня как открытую книгу. — Простая солдатская еда не нравится? К личным поварам привык? Так нет тут такого.

— Будет! — я спокойно облизал ложку. — Будет! Поскольку теперь эта дирижабля моя. Как ты там сказал, моей светлости принадлежит? Значит, и еда и всё прочее будет соответствовать. А то прям как в окопах сидим.

— Ну если ты так сказал… — протянул папаня. — Да я в самом деле и не против. Правду сказать, разбаловал ты нас. Как Груню нанял, да ещё и… — Он махнул рукой. — Короче, я не против.

И улыбнулся. По любому подкалывает родитель, вот по любому.

— А позвольте узнать, — Хаген спас меня от батяниной язвительности. — Любой из тут присутствующих может предложить название?

— Конечно! — я с удивлением посмотрел на него. — Да даже вон… Ежели Лешка дельное название предложит, — я ткнул в него ложкой, — и что, отказываться от него, потому как он денщик мой? Чего чушь-то молоть?

— Я просто уточнил, — выставил защищаясь ладони Хаген. — Понятно.

Доедали в тишине. Да и чай допивали тоже.

В коридоре меня догнал папаня.

— Колись давай, чего смурной такой?

— Пап, да задолбало всё. Был казак — бах, шагоход, дирижабль, бабах! — герцог, бабабах! — лисы волшебные в подчинении, кажная по силам как два-три тех шегоходов. Хренакс! Командир оборотницкого подразделения. Я, знаешь, чего боюсь?

— Чего? — Алексей Аркадьевич, улыбаясь, смотрел на меня, чуть наклонив голову.

— А закончится моя удача казацкая? Ка-а-ак покачусь я с горочки, на которую забрался. И вас с собой захвачу. А? Я-то — хрен с ним, а Серафима, а дети? А вы с маман?

— Ой, ты маманю-то сюда не приплетай! Она сама хоть кого хоть с какой горки спустит.

— Ну это да. Тут я погорячился. Вы с маман устоите. А Сима?

— А за Симой, случись что, найдётся кому приглядеть! И подружайки у неё — княжны, и сама она тайному приказу порой помощь оказывает — невидимок ловит. И вообще! Вот тебе, сына, отцовский указ, — он полез в топорщащийся внутренний карман кителя и достал непочатый штоф* беленькой. — У тебя ещё два дня, чтоб выпил всё и к посадке был как огурчик. И не перебивай, я знаю про «зелёного и в пупырышек». Но чтоб всякой хрени в голове не было! Потом мы тебя в тайгу отправим, поохотишься, Зверя своего потешишь. Опять же, супружница под боком, детишки. Ты что, думаешь, один такой? Иные хлеще тебя выступают. Я вон, как чин сотника получил, и то испужался. Вроде — радоваться надо, растешь, а я давай точно такой же мутью маяться: «Ой, я не смогу…» — то да сё. Хорошо, Саня Маркушкин, кузнец, вразумил, — батяня инстинктивно потёр загривок. — Ага. Так вразумил, до сих пор икается, ежели какая чухня в голову лезет. Так что — не дури. Понял?

*Штоф — 1/10 ведра — 1,23 л.

— Да понял, чего ж тут непонятного…

— Побухти мне ещё! Разом по шея́м получишь, даром что герцог!

Ну и усугубил я. В одно лицо.

Оно, понятно, не сразу. Сразу-то вообще карачун может наступить. Для начала съел ещё банку тушняка и двумя стаканами заполировал. И спать.

Проснулся — за окном темно, хрен знает сколько времени. Съел ещё тушёнки и миску каши, обнаружившуюся на столе. Два стакана внутрь — и спать.

Проснулся от громоподобного стука в дверь.

— Господи, как башка-то болит! Иду! — я схватился за виски́. И уже значительно тише: — Иду я…

Чтоб я ещё раз так пил? Да ни в жисть! Ой, мамочка. Каюта ощутимо качнулась. Я ухватился за переборку и подтащил свое тело к двери.