— Они правы, моя старшая непутёвая дочь. Именно наш господин, — изящно повела рукой в мою сторону Айко (честно говоря, я от этого себя уже экспонатом чувствую), — конечный источник нашей силы. И он будет жить, пока я жива.

— И мы! Мы тоже! Да! Да-да! Мидзуки — дурочка!

— Петя, — громко прошептал Багратион, — ты не мог бы ущипнуть меня, э?

— Откровенно говоря, — согласился Витгенштейн, — у меня тоже ощущение, что я сплю…

Я постарался посмотреть на ситуацию отстранённо. Вообще какая-то ахинея получается. Эта лиса (в одну каску!) только что дралась с древней вампиршей. А теперь две мелкие скачут вокруг, как шалые, и в глаза её дурочкой навеличивают…

— Хватит.

И этого моего слова хватило, чтоб все три «мои» лисички прекратили балаган и чинно замерли, словно три изящные куколки. Нет, всё-таки молодцы они, что до мордобития и кровопролития дело не довели. Удержались, так сказать, в рамках приличий. Поощрить их за такое рвение, что ли? Превентивно. Ну и чтобы усилить чувство преданности, а? Торт, может, какой огромный? Или мешок конфет?

— Айко, ты с дочкой поговори наедине. Объясни ей… э-э-э… реалии своего нынешнего существования. В подробностях. Но чтоб без этих ваших, — я пошевелил пальцами, — всяких спецэффектов. А я пока в Карлук позвоню.

— Зачем в Карлук? — испуганно спросила Серафима. — Что-то с Машей и Ваней?

— Типун тебе на язык, блин горелый, дорогая! Вот же, ядрёна колупайка! Ты чего меня пугаешь? Домой бате буду звонить. Пусть Груше закажет чего, превентивно. Да и Олегу тож…

Все три «мои» лисы при имени поварихи живо развернули свои моськи ко мне… Так. Кажись, щас кому-то такого нарасскажут…

Я перекинулся в человечий вид и слегка толкнул Сокола под локоть:

— Мы ж ещё про медвед я не рассказали.

— Уже. Тащат, — коротко ответил он.

— Красавчик. Уважаю! — хлопнул я его по плечу.

— А это вовсе и не он. Это — я! — обиделся Серго.

— Ай, тогда ты — красавэц, да! Чего я стесняться буду? Все мы — красавцы. Ага.

Короче говоря — вечер удался. Лисы устроились на крыше и о чём-то по-семейному переговаривались. Забавно было наблюдать, как младшие лисички прыгали, махали руками, видимо, в лицах изображая свои приключения. В кои-то веки они все были не под невидимостью. А мы сидели за длинным столом и ели шашлыки. Да. И даже лапы медвежьи нам затушили, после того как Серафимушка их проверила.*

*Без проверки — никак. Так-то медведь — животина грязная…

И было — хорошо.

Но в воде надо больше полежать… Мало было!

Да. Согласен. Вот прям с утра!

Да!

ПРОМЕНАД

Проснулся я ни свет ни заря. Солнце только-только начало подсвечивать верхушки лиственниц на соседней сопке. Представил, как, должно быть, поднимается туман над Коршунихой и тихонько выскользнул из супружеской постели. Начнёшь ворочаться — почует ведь ненаглядная, вопросами засыплет: а что? Зачем? Да — куда? А, как говорил ещё дед Аркаша, нету хуже, чем дорогу закудыкивать. Он, между прочим, настолько в этом убеждён был, что мог (к примеру, на охоту собравшись) обратно домой возмернуться, ежли какая глупая соседка начинала спрашивать — куда, мол, собрался?

Вышел на крыльцо, тут уж от души потянулся. Хор-рошо! Небо по-летнему светлое, даром что четырёх утра ещё нет. Прохладственно.

— Чё так холодно-то, э? — сипло со сна спросил в спину голос Багратиона.

— Утро потому что, — хмыкнул я, — как ты хотел…

— Хотел, чтоб как дома у нас. Вечером сидишь, шашлык кушаешь — хорошо, тепло, все песни поют. Ночью можно прямо в саду спать. Утром встал — опять тепло.

— А днём?

— А днём по-разному, — осторожно ответил Багратион. — Бывает тепло, а бывает жара. А тут?

— А тут? — поддержал беседу я.

— Вэй, дорогой! Тут днём совсем жара, хоть язык вываливай. А ночью иногда пар изо рта идёт, так холодно! — Серго посмотрел на меня круглыми глазами и затряс руками, едва не колотя себя в грудь: — Сам видэл, э!

— Тихо ты. Это ж только летом.

— Можно подумать, зимой тут климат мягче! — возмущённо фыркнул он. — Только плюнешь, а оно на землю уже ледышкой падает, динь-динь!

— Лишний довод к тому, что плеваться на улице нехорошо.

Он снова фыркнул и поёжился:

— Пошли уже. Я за оградой шкуру накину, согреюсь хоть.

— Тебе холодно, что ли? — удивился я, спускаясь с крыльца.

— Тэрпимо, — непреклонно ответил Серго (опасаясь, по-моему, что я его оставлю у Фридриха).

— Я вот думаю, вашим зимой здесь и впрямь не по себе будет. К вопросу об охране.

— А зима здесь с сентября по апрель, — проворчал Серго.

— По сравнению с Кайерканом — курорт, — возразил я. — Поэтому надо успевать приглашать группы с Кавказа, пока тепло. А как снег ляжет — наших белых с северов подтягивать.

Мы оба накинули шкуры и бодро потрусили в сторону леса.

— А ты как узнал, что я в тайгу пойду? — спросил я больше ради поддержания разговора.

— Так вчера ж ты начал про мысль.

— Ну.

— Так и не договорили. А я прикинул — какая мысль ещё может быть? Пометить ты лес решил. Чтоб на твою территорию никто не лез. — Серго покосился на меня и добавил: — У нас в деревнях до сих пор так принято. Зато всем сразу всё понятно.

— Хм. Может, на северах в стойбищах тоже так, я ж не бывал…

— Да наверняка! — оживился Серго. — Не знаю, как только они без деревьев обходятся.

— Это для меток, что ль?

— Ну да. Может, у белых так не принято? Когтями засечку оставить, а?

— Может, на камнях? Уел ты меня, честное слово!

Мы вышли на окраину таёжной поросли, принюхались и, не сговариваясь, повернули влево. Через некоторое время на ближайшей прогалине обнаружилось искомое.

— Нет, ты глянь! — возмутился Серго. — Чуть не к самому городку вышел!

На дереве красовались свежие глубокие отметины от когтей. Ниже на коре — шерсть. Тёрся.

— Дня два как ходил.

— Ага. И довольно крупный для бурого. Слушай, давай ты пока своё поверх ставь, а я вокруг пробегусь. Чтобы если волки…

— Понял. Как думаешь, на какой высоте ствол подрать? Я ж могу подняться…

— Э, брат! Ты если на задние лапы встанешь, кто твои метки увидит⁈

Посовещавшись ещё о технической стороне вопроса мы с Серго приступили к тщательной разметке территории. И всё шло спокойно, пока у заросших смородиной гольцов* я не услышал грозный предупредительный рык Серго. Звучал он больше как «иди давай отсюда!» — но я на всякий случай подтянулся поближе.

*Сибирское название крупных валунов.

Судя по удаляющемуся треску в подлеске, помощь тут не требовалась. Серго выглядел довольным.

— И чё это было? — спросил я.

— Да шарился один… Может даже тот, следы которого видели. Довольно крупный. Шуганул я его.

— Ну и нормально. Дальше идём?

— Откровенно говоря, мне уже… того — нечем. Может, к дому развернём, а завтра продолжим?

Я прикинул, что отсюда как раз удобно будет возвращаться мимо Коршунихи — купнуться получится! — и согласился:

— Глядишь, к завтраку явимся, незамеченные в отсутствии.

Наивный я.

ВЫШЕЛ УТРОМ НА КРЫЛЬЦО…

Утром я вышел на крыльцо и остановился в изумлении. На воротном столбе сидела Мидзуки и, вытянув встопорщенные хвосты, с кем-то негромко ругалась по-японски. Почему я решил, что ругалась? Так-то японский для русского слуха шибко грубо звучит. Хужее на мой вкус токмо немецкий. Там вообще словно железки лязгают. Но и тут! Сидит лисичка и в крохотное голубое овальное окошко частит, ровно кого-то матом кроет по-своему. Нет, повторюсь, на деле она, может, просто «доброе утро» в развёрнутом варианте исполняет, но впечатление живейшее.

Пока я эти умные мысли в голове гонял, Мидзуки внезапно вытянула из окошечка какую-то свернутую рулончиком бумагу довольно ветхого вида, тряхнула её, развернула, что-то прочитала и отбросила в сторону. Бумага истлела красивыми искрами, так до земли и не долетев. А тенко опять с кем-то спорит-ругается. А оттудова (из ентой крохотусечной дырки, значицца) ей возражают-отвечают. И тоже на повышенных тонах! Прямо тебе — симпозиум магический. У нас в мажеском университете ежели до профессорских споров доходило, так они похожим манером не хуже друг дружку костерили, а в особо острых ситуациях, случалось, и за грудки коллег таскали.