На подступе ночи Яромир, которого жутко трясло перед обращением, еле стянул с себя мундир и рубашку. Надо было признать, что все эти дни противное зелье Онисима помогало — ломать его начало позже и не так активно, но в день обращения вся его польза сошла на нет. Комната, в которой его закрывали в такие ночи, была небольшой, и в ней не было ничего, что могло бы причинить ему вред. Все было просто: кровать, магией прикованная к полу, матрас, подушка и окно, закрытое зачарованной решеткой, не позволяющей себя коснуться, и маленькая прилегающая уборная. Стены были деревянными и уже исполосованными когтями, и те полоски на бревнах напоминали нечитаемые рунные ставы. Что ж, он уже даже привык к столь аскетичной обстановке, ибо половину своего детства вовсе проводил в темницах дворца, где не было и таких условий.

Он сидел на кровати, опершись локтями о колени и опустив голову. Тело его содрогалось от судорог, разрывавших сознание на две части: волчью и человеческую. В палату прошла Валентина Петровна, пустив в темноту полоску света из коридора. Оценивающе оглядела парня, даже не обратившего внимания на ее присутствие. Из рукава ферязя она достала эмалированную кружку с красно-синей жидкостью и подошла ближе.

— Это надо выпить, княжич!

Парень вздрогнул, но этого не было заметно из-за того, что его и так уже ломало. Он поднял на нее лицо с налитыми кровью глазами и до бела сжатыми губами. Валентина Петровна, привыкшая к подобному зрелищу, протянула ему кружку.

— Поставьте, я выпью, — хрипло произнес парень, опуская взгляд на свои руки со взбухшими венами, в которых бурлила кровь, смешанная с проклятьем.

— Превращение уже скоро, не затягивай! — медзнахарка выглянула в зачарованное окно, где из-за сизых туч уже проглядывал бочок круглой луны.

— Ладно.

Только она закрыла дверь, Яромир поднялся на ноги, взял в руки кружку и уже поднес ее к губам, но замер в нерешительности. Руки дрожали, но пальцы крепко сжимали кружку, не давая лекарству выплеснуться на пол. Он посмотрел на красно-синие переливы зелья, совсем не похожего на то, что давал ему Онисим. Оно было горьковато-пряным и не жгло пищевод, и именно поэтому парень шагнул в сторону уборной, с размаху вылив его в раковину. Сам же открыл запирающийся на замок шкаф и выудил из кармана мундира пузырек со жгучим зельем лешего. Там все еще оставалось несколько недопитых капель, которые тут же полились в рот, вызывая рвотный позыв. Еле сдержав кашель, швырнул пузырек в шкаф и закрыл створки, давясь от увеличившегося слюноотделения.

Свет в комнате был выключен, чтобы чувствительным глазам стало легче. Парень обхватил изножье кровати пальцами до побеления костяшек, не понимая, от чего ему хуже: от того, как ломает и выкручивает кости, или от того, что его горло горит огнем, и хочется от кашля выплюнуть свои легкие. Он упал на колени, прижавшись лбом к железному изножью кровати, прикрученной к полу.

— Да давай уже!!! Давай!!! — не выдержал Яромир и сквозь зубы зарычал на самого себя. — Я не выпил ослабляющий отвар, давай, подчиняйся!!!

В комнату проник свет полной луны, проложившей белую дорожку вплоть до самой двери. И только свет коснулся кожи парня, как волк уже рвался наружу, а человек уходил в бессознательное, борясь с каждой минутой все неохотнее.

ᛣᛉ

Вся школа собралась у той самой поляны, где часто проводились школьные мероприятия и практики. Поляна была большой и круглой, вмещающей в себя всех гостей праздника. Сейчас по ее периметру горели факелы, бросая пляшущие тени на учеников и учителей. Тени эти не заползали лишь на три дорожки, ведущих к центру круга. Все были одеты в черное, сменив общинные ферязи разных цветов на цвет тьмы.

Наступала Велесова ночь. Ночь, когда стиралась граница между тремя мирами: Нави, Яви и Прави. На землю могли спуститься боги, вернуться души предков, на праздник любила заявляться и еще не уснувшая нечисть.

Уважив домовых, что работали в хребтах и на кухне, все курсы спускались в уже укрытую тонким слоем снега Заколдованную Пущу. Бой барабанов нарастал. Мирославу и Иванну тащила вперед Астра, держа их под локти. Впереди всех шла Рогнеда Юлиевна, в этот раз не отличавшаяся ото всех своим траурным нарядом. На ней все так же был надет черный кожаный ферязь, который уже стал неотделим с ее образом. Единственное, сейчас тонкую накидку заменил более теплый вариант с подкладом и мехом.

— Никто никуда не расходится! — негромко произнесла Пень-Колода, глядя на своих подопечных, столпившихся вокруг нее, своими светлыми глазами. Никто даже не удивлялся, что даже сейчас при ней были ее солнцезащитные очки с завихрастой железной оправе, поднятые на лоб.

Яромир, который только два дня как переживший одно из худших полнолуний в своей жизни, стоял рядом с Вершининым, раздражавшим своей неумолимой энергией и болтовней. Он второй день расспрашивал о том, как прошла ночь, и, услышав, что в очередной раз ничего не вышло, снова завел старую песню о двуперстии. Полоцкий об этом не хотел и слышать, потому как не верил в то, что это поможет. Слишком большие риски при минимальных результатах.

Пень-Колода продолжала:

— Никаких криков, писков и хохота! Это вам не Новолетие! Надеваем маски, лица не показываем!

Мирослава немного расстроенно выдохнула, потому как веселое гуляние в честь осеннего Новолетия в этом году не посетила. Она была на балу в Екатерининском, вместо того, чтобы плясать вокруг соломенного чучела птицы и громко петь песни. Сегодняшнее торжество было сакральным и тайноведным. Иным по своей сути.

Музыка усилилась, девичьи голоса стройно затянули глубокую мелодию. Натянув расписные маски, которые каждый делал себе самостоятельно, вышивая на внутренней стороне защитные от нечисти и духов обереги, все двинулись дальше, выходя из пролеска к поляне, освещенной ярко-рыжими огнями.

Солнце село еще несколько часов назад, вечер сменяла ночь, поэтому приходилось внимательно смотреть под ноги, чтобы не наступить на чей-нибудь подол накидки или не запнуться о кочку. Была возведена небольшая сцена, но не чтобы провести концерт. На ней посреди образованного из сотен учеников круга складывался высокий костер. Полоцкий, шедший со всеми и слушая хруст снега, все думал о том, выдвинут ли Тихомирова как вратника от их школы, или поставят кого-то другого. На самом деле его это мало волновало, скорее, интересовало: сумел ли святич подчинить себе туман или не смог? Тут его кто-то схватил за локоть, и он рефлекторно выдернул руку из крепкой хватки. Пошли только вторые сутки после обращения, и тело не до конца восстановилось, болезненно реагируя на любое неловкое движение. Вчерашнюю тренировку и того пришлось пропустить, выслушав при этом от Воеводы такое, что слабонервному могло бы стать дурно, но Яромир на подобное не реагировал.

Кто-то хлопнул его по плечу, и парень резко дернулся в сторону.

— Да чего такой нервный?! — Владимир уставился на брата, отводя его чуть в сторону от толпы.

— О, Ярила… А нормально нельзя было позвать?! — Яромир приподнял маску и прищурился. — Ты как меня распознал?

Владимир улыбнулся. На нем не было ни маски, ни лохматой накидки, которые надели многие ученики. Лишь строгая черная форма ратиборца, длинный ферязь, подбитый мехом, и фуражка. Помимо него здесь присутствовали еще с десяток его коллег, видимо, для контроля проведения обряда.

— Я, брат, тебя чую! Как полнолуние?

Яромир смерил его тяжелым взглядом.

— Плохо?

— А то когда-то бывало хорошо!

— Ну не фырчи. Я вот чего подошел, — Владимир сделал шаг к младшему брату, и тот с подозрением уставился на него в ответ. — Вижу, ты начинаешь взрослеть, раз стал прислушиваться к советам отца. Удивлен.

— Не понял, ты о чем? — парень, чувствуя на себе чужие взгляды тех, кто смотрел в их сторону, пытался разгадать выражение лица брата.

— Если все так пойдет и дальше, точно восстановим брачный договор на помолвку! — в тоне молодого мужчины засквозил неприкрытый сарказм.