Но вот с Ваней разговаривать о подобном было неудобно. Они не были такими друзьями, которые делились бы друг с другом сокровенным, и поэтому приходилось довольствоваться тягостной тишиной. Не успела Мирослава настроиться на это, как вдруг Третьяков заговорил первым.

— Ты бы хотела участвовать в Морной сече?

Мирослава, внимательно посмотрев на парня, который все еще не улыбался, пожала плечами.

— Хотела бы. Это… наверное, это большой опыт.

Ваня хмыкнул.

— А если бы тебя выставили вратником? Не побоялась бы взять на себя ответственность за всю команду?

— Наверное, меня бы никогда и не выставили, — на ее лице расплылась грустная улыбка. — У меня не хватает знаний, я не отличаюсь каким-либо сильным колдовством.

— Каждый вратник отличается каким-то умением?

— Да.

— Ну, а если клевретом? Помогать вратнику проходить все испытания с ним на равных?

— Я не думала над этим. Хотя… мы это обсуждали с Яромиром.

— Да? И к чему пришли? — Ваня внимательно смотрел на яриловку, не сводя с нее глаз. Музыка из танцзала доносилась все четче, и звук их шагов поглощаться в звонкой мелодии балалайки.

— К тому, что это все же опасно. Да, приключение, но…

— Насколько я помню о твоем детстве, ты постоянно влипала в передряги? Не тянет попытать удачу здесь?

— Тянет, — призналась Мирослава. — Но, думаю, наш княже меня самолично придушит, если я туда полезу.

— Почему?

— Мы договорились, что в этом году точно не будем участвовать. Натренируемся в магии, подучим теорию, и, может, в следующем году…

— Но ведь Морная сеча проходит далеко не каждый год, — ухмыльнулся Ваня, втайне удивляясь дружбе этих двоих. Подобное для Яромира было несвойственно.

— Ну тогда не судьба. Как говорится: все, что не делается, все к лучшему. Понаблюдать тоже будет интересно! Слушай, а ты? Ты бы хотел поучаствовать?

— Мне в жизни и без сечи хватает проблем, — неохотно ответил Третьяков.

— Вань! — Мирослава коснулась его предплечья, привлекая к себе внимание. Она смотрела в его карие глаза, в полумраке коридора казавшимися черными, как у Яромира. — Я… если тебя что-то беспокоит, ты всегда можешь ко мне…

— Мир… — он, сраженный ее искренностью и тихим шепотом, все же улыбнулся. — Я привык все решать сам.

— Но ведь так можно… можно сломаться!

— Значит, это я тоже вынесу в одиночку. Моя боль — это только моя боль, и никто не должен взваливать ее на свои плечи, покуда я еще жив.

— Это… красиво звучит только на словах. Но я слышу в них запрятанную истину.

— Может, это прозвучит пафосно, Морозова, но я уже умирал. И то, что я снова здесь — дает мне право мыслить иначе. Многое изменилось, на многое я смотрю под другим углом. Но это не может стесать некоторые острые углы, на которые я напарываюсь раз за… разом.

Мирослава задержала дыхание, боясь сбить его с мысли. Они шли плечо к плечу, деля на двоих минуту откровений.

— Однако я все еще не понимаю, зачем я здесь. Меня будто вырвали из небытия и попытались встроить в какой-то механизм, да только я уже не помню, как он работает, — его голос перешел на шепот. — Я будто лишняя деталь, понимаешь?

— С трудом, — призналась девочка, и Ваня улыбнулся во второй раз.

— И слава Роду! Поверь, тебе не надо о таком даже задумываться! Если бы со мной не произошло того, что… произошло, то и в моей голове не витали подобные мысли.

— Но… Но что именно тебя беспокоит? Если… если забыть, что тебе требуются определенные процедуры… — она посмотрела на Ваню, чтобы понять, не злится ли он за поднятую тему, но, кажется, Третьяков был спокоен. — То что не так?

Они остановились. Ваня задумался, не зная, как высказать все то, что он собирал по крупицам целый год.

— Я… Мир, я будто неупокоенный. Мне… все стало пресным. Вся жизнь. Мать, когда я приехал на каникулы, даже хотела отправить меня к психознахарю.

— Зачем? — Мирослава хмурилась, внимая каждому его слову.

— Мне думается, что она боится.

— Чего боится?

— Меня. Я подслушал, как она разговаривала с отцом. Они обсуждали, что я стал… непохожим на себя прошлого. Сразу после воскрешения мое тело помнило, как реагировало на различные раздражители в прошлом, и я вел себя в соответствии этих воспоминаний. Но вот прошел уже год, и я…

— Ты почти вовсе перестал улыбаться, — прошептала Мирослава и снова обняла за себя за плечи, осознав, что его слова являлись отражением сути. Все замечали в нем изменения, да только никто не провел полноценный анализ, в отличие от самого Вани. Он все понимал и пытался начать строить жизнь заново, и это давалось ему с большим трудом.

— Вот и мать так же сказала. Я смотрел свои старые снимки и видел там незнакомца.

Снова повисла тишина. Мирослава осознала ту тяжесть, которую на себе носит парень. Он жив, но стал другим. Он жив, но не понимал, куда идти дальше. Он жив, но оказался совершенно один. Никем не понятый. Даже самим собой.

Ваня прервал тишину первым.

— Я могу спросить? Это личное.

— Конечно!

Он задумчиво закусил губу, провел по ней зубами и наконец засунул руки в карманы брюк, держа подмышкой два блокнота. Мирослава узнала в одном блокнот Иванны: из него торчали красные переплетенные нити макраме.

— Как думаешь, у Полоцкого и Софии что-то… м-м… может быть? Чувства?

Мирослава прыснула, но тут же стушевалась под его взглядом.

— Я не знаю, Вань.

— Вы не разговаривали об этом?

— О Софии? Мне, по-твоему, делать больше нечего?

— Может, он сам что-то говорил? Просто у вас очень близкие отношения, которые, прости, лично я никак не могу разгадать.

— Это называется дружба.

— Э-м… ну пусть так.

— Ты ее ревнуешь?

— Я и сам не знаю, Мира, что у меня к ней. Я. Не. Знаю.

— А с Яромиром ты говорил?

— О, этому не бывать! — Ваня покачал головой, отворачиваясь и уходя прочь. Мирослава пошла за ним следом.

— Но почему?

— Больше я между ними не встану. Если она выберет его, то так тому и быть.

Мирослава вдруг побледнела, но не стала ничего отвечать. Она молча шла за ним, тайно надеясь, что у Мирской ничего не выйдет, иначе и ее общению с Яромиром постепенно придет конец. От этих мыслей стало грустно. Тут Ваня, свернув за угол, резко остановился, и Мирослава впечаталась в его спину, тихо ойкнув. Третьяков напрягся и выставил в сторону руку, намереваясь преградить путь подруге, но девочка, юркнув под его рукой, уставилась на преинтереснейшую картину.

Переплетение коридоров школьного корпуса иногда скрадывало шаги и голоса, поэтому Третьяков, с некоторых пор обладающий острым нюхом и зрением, никого заранее и не заметил. Сейчас же перед ними открылась безрадостная картина: Яромир, опираясь спиной о стену, держал за плечи Софию, которая находилась от него на неприлично близком расстоянии. Они о чем-то переговаривались, и уже в следующее мгновение Мирская, встав на носочки, потянулась к губам парня. Они стояли так несколько секунд, которые показались Ване бесконечными. Он сжал зубы и сделал шаг вперед, а Мирослава, не понимая, как так вышло, пошла следом.

Яромир, не ожидавший того, что София полезет целоваться, будто оцепенел. Ее руки скользнули по его груди и обхватили шею, а горячее дыхание опалило губы. Он ей ответил, будто тело до сих пор помнило, что их когда-то что-то связывало. Скользнув ладонями по ее плечам, обхватил локти и осторожно отстранил от себя. Она смотрела в его черные глаза, не замечая в них пустоту. В его радужках на мгновение даже перестал отражаться свет от чаши с кристаллом, у которой они стояли. Сердце в его груди билось ровно, в отличии от сердца девочки. Он ощущал ее участившийся пульс и видел, как порозовели щеки.

— Думаю, хватит, Соф…

— Да уж, будьте любезны закончить, — холодно произнес Ваня, и София вздрогнула. Яромир выпрямился, аккуратно отодвигая от себя Мирскую. Он перевел взгляд с друга на Мирославу, на лице которой расплылась злорадная ухмылка. Теперь его сердце замерло, тут же забившись в бешеном ритме.