— Вань?

— Ой… — он прочистил горло и несколько раз моргнул, будто скидывая наваждение. — Что ты спрашивала?

Они уже как раз вышли из Императорского зала, и мимо них прошли последние старосты, а за ними и классруки. Иванна отошла в сторону, пропуская их, и Ваня неохотно последовал за ней: уйти было бы неприлично. Они встали у каменной чаши, в которой нагревался и светил кристалл, мигая от магического напряжения.

— Ты не заболел?

— Нет, с чего ты взяла?

— Да ты… какой-то не такой, — она улыбнулась ему, будто боялась показаться чересчур навязчивой или обидеть.

— Устал.

— О! Ясно, прости…

— Слушай… — Ваня вздохнул и, размяв шею, провел рукой по каштановым прямым волосам, зачесав их назад. — Я, кажется, ничего не записал, — он махнул блокнотом, в котором и правда делал записи только в начале собрания, но к концу совсем растерял силы и интерес. — Можно я у тебя перепишу?

— Да, конечно! — Иванна, глядя на него во все глаза, кивнула. Парень был каким-то дерганным, но в это же время лицо его то принимало равнодушную маску, то кривилось, будто от боли. В чем была причина — она, естественно догадывалась, ведь знала, кем был Ваня. Это ее… пугало, но еще ей было его жаль. — Тогда отдашь блокнот, как перепишешь. Но не задерживай у себя, мне он нужен…

— О, так давай я прям сейчас перепишу? — вдруг спросил парень, сам не понимая, откуда взялась такая прыть, ведь еще пять минут назад он не мог заставить себя записать даже слово от классруков.

— Сейчас? А где?

— Ну вот хотя бы в нише. Тогда не придется задерживать блокнот, — Ваня улыбнулся, как делал раньше — широко и открыто, от чего около его глаз поползли небольшие морщинки-смешинки.

— Ладно…

Иванна, все еще прижимая к себе блокнот, пошла по коридору, который вел к школьному корпусу. Ниши частенько прятались за гобеленами, и служили местом уединения многих учеников, а еще там всегда было теплее, чем в широких коридорах с высокими потолками, и это тоже привлекало многих, кто постоянно мерз в суровых условиях Подгорья.

Ваня не успел отдернуть плотную ткань гобелена, как кто-то, кто вышел из соседнего коридора, окликнул его.

— Третьяков!

Он неохотно повернулся, увидев идущего в их сторону Тихомирова. Тот был одет в широкую белую косоворотку и спортивные штаны, на плечи был накинут ферязь. Женька, ускорив шаг, остановился около парня и девочки, улыбнувшись им.

— Ванют, тебе поклон! — шутливо подмигнул ей Тихомиров, и Иванна кивнула в ответ, улыбнувшись. — Я вас отвлек?

— Нет…

— Да.

Ваня кинул взгляд воспаленных глаз на озадаченную Иванну, а Женька нахмурился, услышав такие полярные ответы.

— У нас дело по старостату. Чего хотел? — Третьяков повернулся к Тихомирову, окончательно отпустив гобелен, и тот снова закрыл проход в нишу, где маняще горела свеча.

— Да с тобой переговорить.

— Неожиданно.

На самом деле, Ваня абсолютно не хотел ни пересекаться, ни, тем более разговаривать с Женькой. Его гложил стыд за то, что тот застал его в том состоянии, в котором не должен был никто видеть. Проявлять слабость при ком-то — сильно выбивало из колеи, и сейчас Тихомиров снова напомнил ему о его промахе.

— Может, в другой раз?

— Да в какой другой, я ведь уже подошел! Ванют, отпустишь его на минуту? — Женька обратился к Иванне, и та, захлопав ресницами, растерянно пожала плечами. С чего вдруг святич решил, что она в праве указывать Третьякову что либо? Ее щеки полыхнули румянцем.

Третьяков прищурился, но все же посмотрел на девочку, будто ждал, что она скажет «нет», и ему не придется никуда уходить. Но она кивнула.

— Давай я сама перепишу тебе, чтобы время не терять?

— О, да я сам, зачем тебе суетиться!

— Тогда держи! А я пойду, еще уроки делать, — Иванна протянула ему блокнот и пошла в сторону коридора, который мог вывести ее к хребту яриловцев. Ваня, сжав кожаный, теплый после ее рук переплет блокнот, проводил ее нечитаемым взглядом и вздохнул.

— Ну чего тебе?

— Ты не с той ноги встал? Чего фырчишь? — улыбнулся Женька и поежился. Волосы его еще не высохли после душа, и на сквозняке стоять было неприятно. Наверное, он забыл, что мог высушить их магией, или же попросту не не хотел. Отодвинув гобелен, кивнул и первым прошел в нишу.

Ваня прошел следом, ничего не отвечая и позволяя Тихомирову первым заговорить на важную для него тему. Женька сел на лавку, закутавшись в ферязь.

— Разговор у меня к тебе, Третьяков.

— О, а я думал ты на свидание меня хотел позвать!

— Не, даже не проси, ты не в моем вкусе, — он проследил, как Ваня сел напротив, широко расставив колени и откинувшись на стену ниши. Взгляд его был прямой, а губы сжаты — все говорило о напряжении, которое он явно пытался скрыть.

— Не хотел прерывать тебя от общения с Ванютой. Она хорошая девочка, понимаю…

— Ты все неправильно понял. Дела старостата, — Ваня поднял повыше блокнот.

— Ну пусть так.

— О чем ты хотел поговорить?

— Скажу честно, я до этого ни разу не сталкивался с… — Женька замолчал, вдруг не зная, что сказать. Третьяков ухмыльнулся, и от его дыхания пламя свечи, которая вспыхнула, как только они прошли внутрь ниши, чуть не погасло.

— Продолжай, даже заинтриговал.

— В общем, я не имею никаких предрассудков. Было сразу понятно, что твое странное воскрешение не могло пройти гладко.

— То есть, ко мне, как к нечисти, ты относишься вполне терпимо? — Ваня неискренне разулыбался. Теперь улыбка служила ему защитной реакцией и маской, закрывающих от настоящих эмоций, что кипели внутри. — Ну теперь я могу спать спокойно!

— Выговорился?

— Тихомиров, чего ты хочешь?!

Женька выпрямился и посмотрел на собеседника, не настроенного к подобному разговору. Но Тихомиров ожидал подобного, сам долго не решался подойти после того, что произошло тем вечером.

— Если ничего не изменится, меня выставят вратником от школы на Морной сече.

Ваня молча слушал и еле сдержался, чтобы не цокнуть языком. И снова Морная сеча!

— Я предлагаю тебе пойти ко мне клевретом.

— С чего бы вдруг? — фыркнул Третьяков, изрядно удивившись. Его левая бровь дернулась в недоверии. — Зачем тебе второкурсник в команде? Пригласи друзей, они явно больше знают и умеют. И вообще, я не хочу.

— Я сам знаю, кто мне нужен, поэтому и предложил тебе, — спокойно ответил Женька, не сводя взгляда с Третьякова. Тот провел языком по зубам, покачал головой и встал.

— Нет, Тихомиров, мне это неинтересно, извини. И я не знаю, зачем тебе в команде понадобился упырь, но знай — это плохая идея.

— Подумай, ладно? — Женька встал следом за Ваней, и парни уставились друг на друга в тесной и плохо освещенной нише.

— Не над чем думать. Но вопрос: разве на состязания допускается нечисть?

— Только, если есть смешение с человеческой кровью. К примеру, если бы в нашей школе учился кто-то, у кого в роду были русалки, то такой ведьмаг допускается.

— Думаешь, у меня в роду есть упырь? — Третьяков истерично хохотнул, представив себе, что его, допустим, мать, спала в гробу и пила чужую кровь. Даже представлять подобную связь нечисти и человека, от союза которых родился бы ребенок, оказалось мерзко.

— Ты — подходишь. Это все, что я знаю.

— Нет, я, пожалуй, откажусь.

— Если вдруг решишься, выйди добровольцем Велесовой ночью.

— Удачи, — Ваня вышел из ниши, неспешным шагом бредя длинными коридорами по школьному корпусу. Женька пошел другим путем, не понимая, сумел он посеять зерно в голове Третьякова, или все было зря. Он с его силой, развитым нюхом, быстротой реакции — точно нужен был в команде. Почему-то ему казалось, что сильные бойцы с необычными способностями куда интереснее, чем просто подкованные теорией и знаниями в бытовом колдовстве ведьмаги. Его будто вело по этому пути, и необходимо было держаться стрелки внутреннего компаса, который обычно не подводил.

ᛣᛉ

Яромир вышел из помещения тренировочного корпуса измотанный и раздраженный: Воевода вновь и вновь ставил их в пару с Тихомировым, и это выводило из себя. Нет, раз за разом получалось наращивать темпы и тренировать дыхалку, пробегать все большее расстояние за более короткое время, но саркастичные шуточки святича выводили из себя. Парни смеялись, а у Полоцкого от любого слова Тихомирова сводило зубы.