Все молча смотрели на него, а он, задумавшись, смотрел туда, где в хорошую погоду солнце скрывалось за горизонтом, когда прекращался полярный день, и вечером полноценно темнело.

— Может, он увидит, что ты отличный зверомаг, и… — начала Мирослава, ощутив в голосе парня какую-то необъяснимую тоску.

— Да это неважно. Будь, что будет.

— А если бы он нашел тебе невесту? Ты бы согласился?

Яромир необъяснимо вздрогнул, когда подруга задала свой вопрос. Он восторгался ее умению спрашивать то, что интересовало, напрямую. Юра перевел на нее взгляд и спрыгнул с забора.

— Даже не знаю. Наверное, в той жизни, когда меня готовили перенять бразды правления семейного дела, я бы и согласился. Но, если я соглашусь сейчас — значит, все было зря. У меня свой путь.

— Но… — начала Мирослава, но тут же замолчала, не решившись продолжить мысль.

— Пора расходиться, — улыбнулся Юра и, подняв с земли опустевший бидон, направился к конюшне, закрывая тему.

— Ну и нам пора, — задумчиво кивнул Никита, переглянувшись с другом. Яромир спрыгнул с забора и вылил остатки молока в сухую траву. Земля приняла его дар, тихонько зашептав с ветром слова благодарности.

Октябрьский вечерний туман, уже раскинувший свои лапы на округу Пущи, стелился под ногами, но путники знали дорогу в школу уже по памяти, помня каждый поворот, пенек или камешек. Вымыв кружки под струей из водяной колонки, ребята повесили их на частокол и отправились в школу в полном молчании. Яромира тяготили мысли о том, что ему самому вряд ли хватит решимости отказаться от всего, что он имел. Да, Мирские отказались от помолвки, побоявшись за судьбу и сохранность своей дочери, когда узнали о тайне младшего сына императора. Тот, чтобы не было скандала, позволил помолвку прервать, но наложил на всю их семью сильный заговор тайны. Но, если вдруг Мирские решат ее возобновить? Что, если София уговорит родителей? Сможет ли он сам теперь принять очередной поворот судьбы? Раньше ему казалось, что любит ее, принимал как данность факт их скорой помолвки и свадьбы, но… Что-то изменилось. Теперь ему это было не нужно. Но сможет ли пойти против семьи, или придется жениться на той, к которой ничего больше нет? Которая однажды уже ушла, узнав всю правду и не пожелав даже выслушать? Он не знал и боялся, что карты уже разыграны, и все уже предначертано.

Легкое прикосновение заставило его резко втянуть носом воздух, в котором витали земляные и сыроватые ароматы леса и прелой листвы. Мирослава, будто считав его настроение, вопреки предупреждениям, что в таком состоянии друга лучше оставить одного, улыбнулась под его непонимающим взглядом и проскользнула под руку, прижавшись к боку парня. Яромир не смог ей противиться и, поймав смеющийся взгляд Вершинина, поднял вторую руку. Никита, захохотав, обнял его, закинув руку на плечо.

— Мы — как Змей Горыныч! И чур я — та голова, у которой есть мозги!

ᛣᛉ

Собрание старост и актива курса проводилось каждую неделю, и на сегодняшнем у Вани не было сил. Он сидел в Императорском зале молча, иногда делая пометки в блокноте абсолютно без энтузиазма, который охватывал его прежде. Классные руководители зачитывали список необходимых дел, раздавали новое расписание на неделю, подводили итоги после первого месяца учебы, говорили об обрядах, которые необходимо было провести в листопаде, и не раз упоминали о Морной сече.

Это состязание, о котором не судачил только ленивый, вызывало у Третьякова раздражение: слишком много внимания уделялось тому, в чем участвовать им, второкурсникам, явно не предстоит. Вратники выбирались среди лучших учеников третьего курса, и те явно соберут команду из своего ближайшего окружения.

Он сидел на четвертом ряду позади всех старост, склонивших головы и что-то записывающих, а у него слипались глаза. Почти растекшись в кресле, лениво водил дорогой перьевой ручкой по бежевому листку, только чтобы не привлекать к себе внимание учителей. Пень-Колода, объявив, что на следующей неделе урок по Стихиям пройдет в непривычное вечернее время, отпустила всех восвояси. Ее голос, как всегда громкий и ровный, наконец стих, и Ваня с облегчением поднялся с места, двинувшись вдоль ряда к проходу. Всего на их потоке среди всех общин было шестнадцать старост, и сейчас все они нестройным рядом направлялись к выходу, задевая друг друга плечами.

Голова болела, а во рту сохло, и сильно хотелось пить, а потом лечь и уснуть, наплевав на большой список домашних заданий и практик, которые необходимо было провести. Свет в зале приглушили, и сразу полегчало, когда глаза перестало резать от белого неестественного свечения.

Последние недели после бала в Екатерининском все словно шло не той дорогой. Каждый его шаг сопровождался волнами событий, от которых скоро начнутся крошиться зубы. И хоть ему, в отличие от яриловцев, отработки не назначили, но и без этого учеба скатилась по наклонной. Уже два раза классрук вызвал его к себе на разговор выяснить, что происходит, но Ваня только пожимал плечами. Появились “хвосты” по “Нумерологии”, которая казалась ему скучной, да и на факультативы он ходил через раз, не находя в себе для них сил. Он и сам не мог объяснить, что на него так действует. Будто уныние, в которое принарядилась природа в октябре, потеряв все краски и силу, облепило его тело, которое и так не способно было самоочищаться и требовало периодической помощи. Кажется, психологическая ему тоже скоро понадобится.

София, еще недавно не дававшая ему прохода, в очередной раз переключила свое внимание на Полоцкого, который, Ваня мог поклясться, ни взглядом, ни словом не отвечал настырной девчонке. Однако Софию это не останавливало. Как не останавливало и то, что Яромир продолжал ходить с Мирославой, не дававшей Мирской спокойно уделять внимание ее другу. Яриловка частенько переглядывалась с Ваней, будто это была их общая проблема. Но только Морозова ошибалась. В отличие от нее, для которой Яромир был другом, для Третьякова София стала той, ради которой он в свое время прекратил общение с Полоцким, а с ним они дружили с самых малых лет. София была яблоком раздора, которое каталось между ними, заигрывая то с одним, то с другим. И, если Яромир воспринимал это за блажь глупой девчонки, то Третьякова ситуация выжигала изнутри.

Он чувствовал себя неполноценным, хотя знал, что его семья обладает по силе совсем чуть меньшей властью, что была в руках у Полоцких. Они были так же обеспечены, обзавелись многочисленными связями, у него самого был секрет, по сути такой же тяжелый и страшный, как и у Яромира. Но она раз за разом предпочитала Полоцкого, и от этого у Вани внутри скреблись кошки от бессилия. Он не знал, любил ли ее настолько, чтобы отпустить к старому другу и дать им быть вместе. Смотрел на нее, когда она общалась с подружками, улыбалась или поправляла рыжие длинные волосы, и определенно хотел быть рядом. Но в итоге рядом с ней ему было столь же трудно, как и вдали от нее. Отношений не выходило, и никто из них даже не заикнулся о возможной помолвке. Раньше иногда целовались, появлялись где-то под руку, но стоило Яромиру хотя бы посмотреть в сторону хорсовки, как ее будто подменяли. Какой-то замкнутый круг…

— Эй, ты в порядке? — вдруг тихий голос вывел его из липких мыслей, и Ваня, вздрогнув, уставился на Иванну. Она, прижимая к себе большой блокнот в кожаном переплете, смотрела на него с волнением во взгляде. Ее светлые волосы, заплетенные в две косы вперемешку с цветными нитями, которые пушились на концах, мгновенно стали краснеть на самых кончиках.

Вот странность, но Иванна заговорила с ним со дня рождения Владимира Полоцкого впервые. Обычно кивала при встрече или отмалчивалась, если они оказывались в одной компании, что, впрочем, случилось всего раз. Между Ваней и Яромиром повисло безмолвное недопонимание и чувствовалось напряжение, о котором никто из парней не хотел говорить. Поэтому и общие встречи стали редкими, хотя до дня Новолетия такими не были. Он опустил взгляд и с удивлением отметил, что голенище ее школьных сапог расшито маленькими изображениями рыже-красных лисиц с пушистыми хвостами, вдыхавших аромат желтых цветов.