— Твою ж… — Женька, который все это время ощущал себя так, будто оказался мухой в паутине паука, тряхнул головой. Он будто попал в транс и даже не заметил, как позволили упырю почти что впиться зубами в свою кровоточащую ладонь. Мирослава оттащила его в сторону, схватив за руку. Третьяков глубоко потянул воздух носом.

— Как же от тебя несет псиной…

— Придурок! — почти что насмешливо прошипел Яромир, не выпуская Третьякова из хватки. Тот стал обмякать в руках, и пришлось перекинуть его руку себе через плечо.

— Давай я помогу! — Женька, который вообще не понимал, как именно себя сейчас вести, подошел ближе. Ваня поднял на него тяжелый взгляд, и Полоцкий, ощутив его напряжение, оттащил старого друга подальше, обратившись к Тихомирову:

— Забери Мирославу и отведи ее в лес! Персей, проследи!

— Помощь нужна? — каркнул ворон, кружа над их головами.

— Нет, Коба, все в порядке.

— Яромир! — Мирослава подскочила к нему с другого боку, игнорируя Третьякова, что был похож на мертвеца, и зашептала: — А тебе он не причинит вреда? Вдруг его укус опаснее, чем укус мавки…

— Я ему противен, и мною он ужинать точно не будет! — усмехнулся Яромир, поудобнее перехватывая Ваню. Тот, хоть и похудел за последний год, все же имел высокий рост и тяжелые кости.

— Тогда побыстрее отведи его к медзнахарям!

— Хорошо. А ты иди к Онисиму, он давно тебя ждет.

— Ладно….

— Так, кровосос недоделанный, — прошептал себе под нос Яромир, шагнув с тропинки в березовую рощу, чтобы сократить дорогу. — Держись, иначе я тебя выключу, если будешь брыкаться.

Они шли молча. Точнее, Яромир почти бежал, а Ваня еле держался за его плечо и абы как двигал обессиленными ногами, стараясь держать содержимое пустого желудка при себе. Вечером в школьных коридорах почти никого не было, но те, кто встречался на их пути, удивленно сворачивали голову им вслед. Однако не задерживали взгляд, а отворачивались: те, кто учился в Ведограде не первый год, знали этих двоих. Один был сыном императора, нелюдимым и необщительным. В общем, как считали многие — высокомерным и зазнавшимся. А второй погиб на дне прошлого Новолетия, а потом вернулся живой и, кажется, здоровый, но уже… с двумя перстнями. В общем, оба ведьмага создали вокруг себя некую таинственность, которая, хоть и привлекала, все же больше отпугивала и порождала сплетни. И если Третьяков страдал из-за того, что больше не мог быть как прежде общительным и веселым, то Полоцкий равнодушно реагировал на любые слухи о себе. Его главная тайна не стала общественным достоянием — это главное.

Толкнув дверь в медзнахарские палаты плечом, Яромир заволок старого друга в полутемное помещение, в котором острый нюх волка различил запах разных лекарственных отваров. На шум вышла Валентина Петровна, закутанная в изумрудного цвета ферязь и такую же косынку на голове. Она молча указала пальцем на свободную койку, у которой тут же зажегся мягким светом кристалл. Ваня зашипел: глаза, привыкшие к темноте, теперь сильно сушило, так как слез не было.

— Я не понимаю, мальчики, почему я должна за вами бегать?! — пробурчала Валентина Петровна, глядя на Яромира, помогающего Третьякову, у которого не сгибались конечности: они будто одеревенели.

— Простите. Ой! — не совсем искренне ответил ей Полоцкий и ойкнул, когда Ваня ударился головой о железную спинку кровати затылком. Сам он на это никак не отреагировал, будто и вовсе не почувствовал боли.

— Полоцкий, не придешь двадцать девятого заранее с вечера, я на тебя чары наложу с самого утра!

— Хорошо, — он кивнул и наконец накрыл затрясшегося Третьякова лоскутным одеялом. Тот был так бледен, что уже и вовсе не походил на живого человека.

— Еще и этот… Вот где шлялся?! Почему довел себя до такого?! О, глупые мальчишки!!! — она провела ладонью с перстнем из аквамарина и серебра над Третьяковым и вгляделась в высветившуюся в воздухе диаграмму. Цокнула языком: — Ц! Истощение! Он ничего не натворил?

— Вроде бы нет, — пожал плечами Яромир, глядя на ее совершаемые руками манипуляции. — Скажите, а он… кхм, может укусить кого-то?

— Кто? Этот? Укусить? — подозрительно переспросила у него Валентина Петровна, прям из длинного рукава ферязя выуживая упаковку донорской крови.

— Да.

Подвесив ее за невидимый крючок в воздухе, она приоткрыла клапан и направила защищенную в пузыре кровь прям в вену теряющего сознание Вани. Как только первые капли попали в его организм, он перестал дрожать, но все также смотрел пустым взглядом в низкий деревянный потолок.

— Пускай попробует, даже интересно, что из этого выйдет, — усмехнулась медзнахарка, проверяя капельницу. — Придется залить больше обычного, сильное истощение внутренних органов и костей…

— Что значит: пускай попробует? — Яромир не сводил взгляда с бледного однокурсника, страдающего от своего личного проклятья.

— О-ой… — Валентина Петровна принесла еще одно одеяло, накинула поверх первого и выпрямила спину, глядя на яриловца. — С чего такой интерес, Яромир? Ты, кажется, уже приносил его ко мне зимой?

— Приносил. Но тогда ему было не настолько плохо.

— Вы друзья?

Яромир немного помолчал. Они давно не были друзьями, но Третьяков не являлся чужим человеком. Ему на него было не все равно, поэтому он кивнул, слегка покривя душой. Валентина Петровна дождалась его ответа и в итоге рассказала:

— Я уж не знаю, кто занимался его волшебным возвращением в наш мир. Я лично видела диаграммы, ясно подтверждающие диагноз: смерть. Тогда, двадцать четвертого сентября прошлого года. И тот факт, что он теперь ходит, дышит и вообще живет — даже для меня оказался чудом. Я так понимаю, что это его отец поднял все свои связи. Но вот, что интересно: нельзя Ивана назвать обычным упырем. Воскрешенные упыри из своих могил по ночам вылазят, гниют и смердят. А этот — вполне себе живой и не отличимый от человека. Переливание донорской крови срабатывает как подзарядка на месяц вперед, потому что собственной крови у него больше нет.

Полоцкий сглотнул, ошарашенный услышанным.

— Тогда что с ним? — он перевел взгляд на Ваню, лицо которого мгновенно расслабилось, как только его организм стал подпитываться живительной алой влагой.

— Это неизвестная мне магия. Возможно, запрещенная законами империи, — очень тихо прошептала медзнахарка, с жалостью глядя на Третьякова. — Мальчик точно проклят, потому что теперь он до конца жизни привязан к этим процедурам.

— А что насчет опасности?

— При желании он может напасть и пить кровь. Обычно, как мне казалось, упыри таким и занимались, но… медзнахари в Златогорске искали необходимый метод вливания крови. Пробовали и стандартным путем: через питье. Но он… — она покачала головой. — Его желудок не переносит выпитую кровь. Его сразу тошнит. Поэтому есть вероятность, что он не сможет выпить чью-либо кровь, даже если будет сильно голоден. Но…

— Но что? — Полоцкий сделал шаг к кровати Вани. Лицо Валентины Петровны лишь наполовину освещалось кристаллом, невыгодно подчеркивая возраст и морщины.

— Убить, если захочет, он сможет. В целях защиты или от страха. Как, думаю, и любой другой.

— Любой другой кто?

— Человек, Яромир. Не всегда надо быть упырем, чтобы стать убийцей. И наоборот.

— Ясно…

— Тебе лучше уйти. Обычно он не очень адекватно себя ведет в моменты вливания крови… — она еще раз поправила одеяло Третьякова, блаженно заулыбавшегося.

— Я бы хотел остаться, — видимо, уверенность в его голосе перевесила на чаше весов, и Валентина Петровна пожала плечами.

— Оставайся. Если что — зови меня, и я пойду. У меня в других палатах заболевшие первокурсники.

Яромир кивнул и тяжело опустился на стул, стоявший рядом с медзнахарской койкой, на которой лежал Третьяков. Чем больше в его организм вливалось крови, тем сильнее он расслаблялся и становился похожим на себя прежнего. Полоцкий сидел, даже не двигаясь, чтобы под ним вдруг не скрипнул стул. Ваня то спал, то впадал в небытие, то открывал глаза и смотрел в одну точку, периодически издавая стоны и другие неразличимые звуки. Ночь будет долгой.