— Да все хорошо! — Ваня, ничего не понимая, попытался встать, но откинув одеяло, уставился на свое тело: казалось, что он не ел нормально несколько месяцев, так сильно похудел. Он и прежде никогда не страдал от лишнего веса, но теперь… Кожа да кости… У него пропал дар речи. Руки с тонкими запястьями и длинными пальцами потянулись к худым ногам, неверяще касаясь собственных тонких конечностей. Взгляд скользнул к выступающим тазовым косточкам и выше к ребрам, которые легко можно было пересчитать. Такое он видел только в учебниках истории, где рассказывали о том, какие пытки применяли в магических битвах черные ведьмаги, чтобы истощить пленников…

— Вам необходима подпитка кровью, чтобы организм нарастил и восстановил мышцы, — закатывая магическую капельницу в частную светлую палату с задернутыми шторами, продолжил пояснять медзнахарь.

— Степан Авдеевич, может, ему дать успокоительное? — нервно спросила Эльвира, по лицу которой катились слезы. Она уже не пыталась их сдерживать, глядя на истощенного сына, похожего на мумию. Тот отвел взгляд от своего тела и растерянно уставился на мать.

— Нет, кровь сама все сделает. Какая у него была? Вторая отрицательная?

— Да, — кивнул Роман, накрывая сына одеялом. — Вань, держись! Это необходимо!

— Пап… — Ваня схватился за руку отца, чувствуя под пальцами, как колотился у того пульс. Его передернуло. И только тут он заметил: на собственной левой руке красовался еще один перстень, помимо того, который подобрал ему мастер для правой ведущей руки. — Что со мной?

Роман напрягся. В палате повисла тишина. Старший Третьяков, пытаясь взять себя в руки, уже хотел уйти от ответа, но сын снова спросил:

— Я был мертв, да? И на что тебе пришлось пойти, чтобы меня оживить? Откуда у меня второй перстень?

Медзнахари попятились, но из палаты так и не вышли.

— Пап!

— Нам пришлось заключить сделку…

— С кем? — Ваня, почему-то не чувствуя волнения, уставился на отца.

— С чернокнижниками. Это они тебя вернули.

У него ухнуло сердце в пятки. Неужели отец, ранее преданный Белобогу, теперь просил помощи у приспешников Чернобога? Неужели они сейчас так же активны, как были и несколько десятков лет назад до той самой битвы?!

— И… кто я теперь?

— Ты обращенный черной магией упырь, — на одном выдохе произнес Роман Иванович. В тот момент показалось, что сознание готово отключиться. В глазах потемнело, а в ушах зазвенел колокол. Холодные пальцы вцепились в край одеяла, но, хвала Роду, ему хватило самообладания.

— Я что… теперь буду спать в гробу, жить на кладбище, а по ночам охотиться на людей в поисках крови? — его замутило, хотя он и пытался отшутиться.

Отец, видя панику в глазах своего ребенка, тут же продолжил:

— Тебе не придется пить кровь, сынок! Будут требоваться ежемесячные вливания донорской дозы! Чернокнижникам удалось сделать так, что формально твоя жизнь не сильно изменится! Почти все останется прежним!

— Прежним… Только теперь моя жизнь зависит от какого-то донора и его крови.

— Привыкнешь! Зато ты жив! — Роман вдруг разозлился, отходя от кровати сына. Он сделал столько всего ради этого и теперь не готов был услышать недовольства неблагодарного подростка.

— Разве это жизнь?! — сквозь зубы спросил Ваня, пока медзхнахари, обступив его, уже творили магию: тонкой струйкой, защищенной воздушным пузырем, вливали ему в вену чужую кровь. В стороне от младшего медзнахаря в воздухе засветилась диаграмма. Несколько линий разных цветов меняли свои координаты, подскакивая то вверх, то опускаясь вниз. Ваня наблюдал за этим зрелищем, отвернувшись от родителей. Отец увел рыдающую мать, и теперь парню самому хотелось разрыдаться, как порой у него случалось в детстве. Только теперь причина была не в сломанной фигурке волхва или ратиборца и не в отказе съесть еще одно мороженое. Теперь его жизнь принадлежала Нави, и он был ее неотъемлемой частью.

В госпитале Ваня пролежал почти неделю. После воскрешения необходимо было влить в него почти восемь литров крови, которую его организм всасывал, словно сухая земля долгожданный дождь. Три ушло на восстановление прежнего облика, пять на функционирование организма и внутренних органов до следующей процедуры. Тело его обрело почти прежний вид: наросли мышцы, вернулся румянец и тепло кожи, даже отступила жажда, и он с удивлением понял, что вполне может есть человеческую пищу. Ведь обычно воскрешенный упырь брезговал ею, а, значит, в нем осталось что-то человеческое. Для него это оказалось важно. Как и важно вернуться на учебу. Родители настаивали на домашнем обучении, но его тянуло в Ведоград. К тому же и с родителями отношения стали вдруг напряженными: отец постоянно наблюдал за его самочувствием, а мать продолжала рыдать. К ним приезжали ратиборцы взять показания о том, что именно Третьяков помнил до посещения Пущи. Вот странность, вспоминалась только записка, в которой Мирослава просила его с ней встретиться. И больше ни-че-го.

Так он и вернулся в школу, произведя полнейший фурор своим воскрешением. Ваня знал с самого детства, какую тайну скрывают Полоцкие: Яромир был проклятым волколаком. Но даже если бы и не знал, то будучи упырем, у которого обострились все органы чувств, не мог бы не заметить запах волчьего гена и флера проклятья над старым другом. Полоцкий, буравя его своими черными глазами, тоже догадался о новой сущности Вани. Но, спасибо его взращенной строгим отцом благородности, никому ничего не рассказал. Они с Яромиром прекратили общаться почти в тот момент, когда старший Полоцкий отказал Мирским в заключение раннего брачного договора их младших детей.

Сейчас же, глядя на темнеющую Пущу, над которой тучи заволакивали небо, повернулся к поляне, где в августе проходили занятия по Стихиям. Ему самому лучше всего давалась земля и работа с растениями: видимо, сказывался семейный дар травников и зельеделов. Он будто чувствовал каждую травинку, каждый лепесток и стебелек, даже, если тот и рос на приличном расстоянии. Природа оказалась единственным его утешением после того, как Третьяков перестал быть обычным человеком. А приближение холодов и зимы, которая в этих краях была долгой и холодной, как показал прошлый год, гасила его силы. Поэтому он старался выходить на улицу каждый день, чтобы насытиться энергией. После недавней лекции по Славянской мифологии даже задумался: не съездить ли на курган, но тут надо было все продумать тщательно.

Ваня вышел на центр поляны, окруженной березовой рощей, и, раскинув руки, рухнул спиной на пожухлую траву. Та аккуратно уложила его тело на землю, стелясь под ним мягким покрывалом, поэтому ожидаемого удара не последовало. Закрыв глаза, потер их похолодевшими ладонями. Потом все же пересел на колени, длинными пальцами загребая траву и землю. Тихо зашептал:

— О, Бог ты мой, Семаргл-Сварожич!

Дай мне силу свою и избавь от хвори,

Пусть сгинет гнилая хвороба и боль, Боже,

Исчезнет страданье, сгорят в огне все невзгоды.

И след исчезнет проклятья черно́го…

Его ладони наполнились родным теплом, которым поделилась с ним земля. Сердце, чересчур медленное для человека, стукнулось о ребра и затихло. Как же все осточертело. Ему уже надо было находиться в медзнахарских палатах, а не спускаться к Пуще, но он искал спасения не в крови, а в силах природы. Он верил в нее. В ее невероятную мощь и энергию, наполненную силой целых столетий. Быть может, что их родовой дар был предназначен его семье именно потому, что Мара, плетущая нити судеб, уже давно знала о том, что произойдет с одним из Третьяковых. Ваня верил, что сила природы обязана была ему помочь.

В желудке противно заурчало, и он сильнее сжал в кулаках землю.

— Че-ерт…

Во рту пересохло еще сильнее. В последние дни перед очередной процедурой его внешность всегда менялась: проступали синяки под карими глазами, вваливались щеки, бледнели губы. В эти моменты он непроизвольно сравнивал себя с Полоцким, который страдал от чего-то подобного с самого своего рождения. У них обоих был ежемесячный ритуал, перед которым ломало кости и мутилось сознание. Правда, ему, Ване, не приходилось терпеть жгучую боль каждое полнолуние, а всего лишь предстояло перетерпеть эйфорическое вливание чужой крови, от которой у него всегда сносило крышу. Ему казалось, что у него бурлят гормоны, заходится пульс, будто прям перед ним стоит девушка его мечты, а в его кровь запустили дозу сильнейшего синтетического наркотика. Это одновременно пугало и манило. Стыдно. В эти моменты он переставал быть собой, не помнил, что говорил и что именно делал после капельниц. Его не выпускали из палаты, пока эйфория не сходила. Медзнахари проявляли профессионализм и молчали, и ему так было легче, чтобы никто не напоминал о его слабостях.