— Я предлагаю все оставить как было. Не надо бередить старое, — все же произнесла Антонина Григорьевна, и Ваня смерил ее оценивающим взглядом. Полная, простая, но милая на лицо, не заботящаяся о маникюре и макияже. Видно, что не белоручка. Кажется, Тихомиров говорил, что у них свой дом, значит, работает на огороде. И что отец мог в ней найти?! Ее ведь не сравнить с его утонченной матерью, которая всегда выглядела, как с иголочки!

Женя заметил этот взгляд, направленный на его мать, и непонимающе нахмурился. Женщина продолжала:

— Надо сделать так, чтобы ни в нашей, ни в вашей семье ничего не изменилось. Мне жаль, что все стало известно. Еще и при таких обстоятельствах.

Роман Иванович покачал головой.

— Я больше не хочу терять время впустую!

— Да о чем речь? — попытался все прояснить Женя

— Да о том, что мы с тобой, оказывается, родственники, — чересчур бодро ответил ему Ваня. Тихомиров потянулся за бордовым мундиром, но когда услышал эти слова, рука дрогнула, и пальцы, облаченные в игровые перчатки с обрезанными кончиками, схватили воздух.

— Родственники? Это в каком смысле?

— В прямом! Нежданно-негаданно у меня появился старший брат! И вот наш теперь общий отец очень хочет с тобой познакомиться. Уже официально. Да, пап? — Ваня кинул холодный взгляд на отца, на него посмотрел и Тихомиров. Однако смотрел он на Третьяковых как на умалишенных: с жалостью во взгляде. Истина до него еще не дошла, и парень повернулся к расстроенной матери.

— Мам?

Она молча смотрела на сына в ответ, боясь сказать правду. Как только слова слетят с губ — уже ничего не воротишь, и жизнь изменится. Женька напрягся еще больше.

— Мам?!

— Я — твой отец, Евгений, — взял смелость признаться Роман Иванович, и Ваня, стоявший у противоположной ширмы, скривился. Женя не понял:

— Чей отец?

— Твой!

— Мам?!

— Это правда, Роман твой отец… — кивнула, подтверждая. В глазах у нее собирались слезы.

— Но ведь я Александрович!

— Я дала тебе отчество в честь своего деда.

У Женьки пол ушел из-под ног, и он неверяще повернулся к мужчине, уже внимательнее вглядываясь в его лицо. Однако ему оказалось сложно определить схожесть между собой и ним: зрение плыло.

— Я извиняюсь, что вмешиваюсь, но мы, кажется, имеем право знать: где вы вообще пересеклись?! — Ваня явно намекал на их различия в социальных кругах. Его волновал этот вопрос, ведь мать Тихомирова явно не могла крутиться среди высшего ведьмаговского сообщества, как его семья.

— Ты ведь… — Женя сглотнул вязкую слюну, посмотрев на мать. — …не училась в Ведограде?

— Это я приезжал в Великий Устюг, откуда твоя мама родом. Там у меня была командировка к травникам севера, — попытался объяснить Роман, глядя на Антонину, которая вытирала глаза уголком цветастого платка.

— О! — Ваня истерично хохотнул. — А от практики по травничеству, оказывается, дети рождаются!

— Прекрати! — строго попросил отец, и сын скривил губы, но его так и подмывало высказать все, что накопилось.

— А мама знает о том, что ты делал на севере на самом деле? Кажется, вы были помолвлены еще с самой школы!

— Это правда? — в очередной раз спросил Тихомиров, и Антонина Григорьевна кивнула, впервые чувствуя себя так, будто это она была маленькой девочкой, которую уличили в чем-то постыдном.

Девятнадцать лет назад, когда ей едва исполнилось восемнадцать лет, девушка перешла на третий курс техникума. На июльской практике по прополке картошки Тоня, не обладающая достаточным количеством магических сил, но умело разбирающаяся в травах и шепотках, чему училась еще у своей бабушки, перебирала собранные у края поля цветения белладонны. Пока девчонки собирались на дискотеку в местный деревенский дом культуры, на чей совхоз привезли весь их курс, девушка сидела на лавочке. Красавку, как еще называли белладонну, с осторожностью применяли при болезнях органов пищеварительной системы, и девушка хотела не терять времени зря, да и заготовить побольше на зиму. Ее отец, Григорий Александрович, как раз страдал от панкреатита.

Именно в тот вечер, словно из ниоткуда, появился молодой парень. Времена были голодные, в стране все еще царила разруха, и те, кто жил в деревне, питались порой лучше, нежели городские. Учились они на поваров, поэтому парни частенько крутились вокруг. По-началу она приняла его за кого-то из деревенских, кто частенько заглядывал к ним “на огонек”. Одет он был странновато для городского: в длинный балахон, расписанный золотыми нитями, и косоворотку с льняными брюками. Парень уселся рядом на лавочку и ярко ей улыбнулся.

Он покрутил в пальцах цветения, покивал сам себе и дал пару советов по хранению красавки. Девушка, смущаясь, смотрела на него, не понимая, чего ему от нее надо. Она поправила простой хлопковый платок, который повязала на голове, чтобы в лицо не лезли длинные кудрявые волосы, и сама не заметила, как они разговорились. Роман оказался старше всего на три года, а выглядел и того младше своего возраста, да и тема для разговора у них нашлась общая: они оба разбирались в травах, хотя он куда больше. Практика длилась почти весь июль, и в этот месяц они с Романом виделись каждый день. Он даже влился в их компанию, однако помогать на полях не спешил. Приходил только вечером, удачно отмалчивался о том, где учится, лишь сказал, что родом с Урала, а здесь проездом у родственников. Улыбчивый, общительный и харизматичный, умеющий играть на гитаре парень привлек внимание многих девчонок. Их парни с курса даже собирались устроить местному ловеласу “темную”, но почему-то резко передумали в самый последний момент, когда на одного Третьякова, такая была у него фамилия, вышло около пятнадцати человек. Каким-то чудом ему удалось с ними договориться, а парни, пожав плечами, мирно разошлись, не имея больше претензий.

Так спустя пару недель ежедневного общения он впервые поцеловал темноволосую девчонку-хохотушку с миловидным лицом и искрящимися от любви к жизни карими глазами. А уже под конец практики в конце месяца, лежа вечером на сеновале под высокой крышей, через дырки в которой виднелись первые яркие звезды, они как-то незаметно перешли к большему. То, что Тоня влюбилась, было видно невооруженным взглядом. Даже девчонки стали подшучивать и намекать на скорую свадьбу подружки. Но он ничего не обещал, а она и не подумала о чем-то его просить, легкомысленно приняв их роман за мимолетное событие, чтобы не расстраиваться. Нет, конечно, она тайно мечтала, что, быть может, Рома бы предложил ей уехать с ним. Но практика закруглялась, а он, целуя ее в последний раз, смотрел с такой болью в глазах, что стало ясно: у них нет будущего.

Так бы все и закончилось: недолгим страданием и приятными воспоминаниями, если бы на сентябрьском медосмотре в техникуме доктор не объявила Тоне о том, что то не отравление, а токсикоз. После скандала дома приняла решение: будет рожать. Кое-как экстерном закончила трехлетнее обучение на руках с новорожденным сыном, а потом уехала по распределению в Ярославскую область, оставив родителей. И хоть те, когда родился внук, уже не вспоминали о том, что были против его появления на свет, да и помогали в роли нянек, все же дочь удержать в родном доме не смогли. Продав все свое хозяйство и небольшую усадьбу, поехали следом. Обосновались в Славенках. Через пять лет умерла мама Тони, Галина Семеновна, едва успел наступить новый век. А следом, иссохнув от тоски, еще через пару лет за ней ушел и Григорий Александрович. И Тоня осталась одна с малолетним ребенком, в свидетельстве рождения у которого в графе “отец” стоял прочерк. Роман никогда не писал и не объявлялся, да и откуда бы мог знать, что она переехала? Взяв все в свои руки, работала в столовой для работников местного завода, держась за это место что есть мочи, содержала огород и домик, ставила на ноги проказника-сына, который с каждый годом становился все более похожим на своего отца.

Антонина Григорьевна вздрогнула, когда послышался стук каблуков, и она сморгнула с глаз пелену воспоминаний.