— Нет. Я закрываю дело, которое тянуло все силы и время. К Соловьиному балу точно будет полноценный выходной. Может, даже два.

— Но в тот день я ведь буду занята. Надо проследить за моими гавриками на балу… — она разочарованно выдохнула, когда он отстранился.

— Ничего. Я приеду к тебе. Подаришь мне первый танец?

— Да. Но не проси целовать тебя при всех и не дари мне соловушку! — они рассмеялись.

— А наедине?

— Наедине? Думаю, наедине можно!

— Тогда поцелуй меня?

— Здесь?

— И прямо сейчас!

Они потянулись друг к другу одновременно, и Владимир еле сдержался, чтобы не усадить ее на свой стол, а просто притянул к себе. Сгорая от чувств, они не сразу услышали, что кто-то постучал в дверь. А когда та приоткрылась, ратиборец магией подтолкнул ее назад, и замок щелкнул. Послышался какой-то неразборчивый шепот, и снова раздался стук.

Владимир разочарованно вздохнул, а Рогнеда испуганно отстранилась, пытаясь привести себя в порядок: губы покраснели и опухли, на щеках высохли дорожки слез, а волосы растрепались. Сам же Владимир продолжил опираться бедром о стол, недовольно спросив:

— Кто?

Дверь вновь приоткрылась, и внутрь заглянул подчиненный.

— Ваше высокоблагородие, разрешите обратиться?

— Обращайтесь, ведьютант.

— Владимир Бориславович, вас вызывают на совещание к начальнику. Оно уже две минуты как началось, — молодой светловолосый парень, недавно закончивший обучение на высших курсах в Ратиборе и сейчас проходивший службу под руководством Владимира Полоцкого, стрельнул взглядом на Рогнеду, стоявшую в трех шагах от его командира.

— Я помню, сейчас иду. Спасибо, Егор.

Тот кивнул и приложил правую руку к груди.

— Могу идти?

— Нет, стой! Забери эти цветы и раздай по службам, где работают женщины.

— Но…

— Выполняй.

— Есть!

Ничего не понимающий ратиборец подхватил большую охапку цветов с дивана с помощью магии и еле протиснул их в дверь.

— С цветами я перестарался, да? — Владимир улыбнулся, посмотрев на смущенную Рогнеду. Такой он видел ее редко, и не мог отвести от нее взгляда.

— Я не против цветов. Но давай не в таком количестве?

— Хорошо!

К нему она переехала в конце мая, когда оба окончательно поняли, что тот поцелуй у Казанского, а потом и в его кабинете, как и все последующие — не были какой-либо ошибкой или шуткой. Их тянуло друг к другу все сильнее, и притяжение не поддавалось контролю влюбленных сердец.

ᛣᛉ

Это походило на какой-то театр абсурда. Пробуждение после лечебного сна, которое выпало на утро тридцатого апреля, ознаменовалось открытием такой информации, которая до сих пор не укладывалась в голове. Он не мог поверить в то, что услышал, и теперь шел по коридорам школы быстрым шагом рядом с Третьяковым, мечтая снова вернуться в палаты, чтобы уснуть в безызвестности.

Женька все еще чувствовал слабость, появившуюся после большого магического выброса в Нави, и каждый шаг давался с трудом. Сжимая челюсть до скрипа зубов, зло усмехнулся, вспомнив первое, что увидел, когда открыл глаза: это была мать. Взволнованная, бледная и уставшая, будто не спала несколько дней. Парень удивленно уставился на нее и кое-как сел в постели. Солнце уже почти не садилось из-за приближения начала полярного дня, и рассвет начинался намного раньше обычного, поэтому и определить время сразу не получилось. Но вот круглый будильник на деревянной тумбочке подсказали: стрелки едва дотянулись до девяти утра.

— Мам, ты чего тут? — голос хрипел после долгого молчания, горло саднило, и хотелось пить.

— Он еще спрашивает! Женя, ты когда-нибудь меня точно доведешь до приступа! Зачем было так собой рисковать?! Вот так бы и отходила тебя чем-нибудь потяжелее! Да нет ничего! — Антонина Григорьевна кинулась обнимать единственного ребенка. И хоть она пыталась выместить весь свой страх за него на нем же, все же Женька знал: мать его любит, а потому просто переживает. В детстве так всегда было. К примеру, когда он упал с крыши сарая и чуть не расшибся, то мать, придерживаясь своих методов, сначала отходила его мокрым полотенцем, которое недавно замочила в ванной для стирки, а уже потом напекла любимых пирожков, пока он отлеживался с ушибами.

— Да я в норме, просто немного силы потерял.

— Судя по диаграммам обследований, все и, правда, хорошо! Силы в тебе много! — в маленькую палату с бревенчатыми стенами, завешенными медзнахарскими плакатами, прошел мужчина, держа в руках папку с результатами анализов парня. Антонина Григорьевна бросила на него колкий взгляд и тут же отвернулась.

— Вы новый медзнахарь? — спросил Женька, потянувшись за стаканом с водой, что стоял на тумбочке рядом со светившимся теплым светом кристаллом.

— Нет, я здесь не работаю. Я отец… — Роман Иванович замялся. — Ивана Третьякова.

— О! Очень приятно познакомиться! — парень выпил воду, чувствуя, как сразу же становится легче. Видимо, тело требовало жидкости.

— Мне тоже.

Повисла тишина, которую никто почему-то не мог разрушить. Но когда Женя понял, что уже не может лежать, спросил:

— Так что там пишут? Могу я уже вставать?

— Можешь, если только аккуратно, — кивнул Роман Иванович, кидая папку с документами в изножье койки.

— Как там наши? Кстати, что там с четвертым испытанием? Ой, мам, не надо мне помогать, я же не немощный! — он ловко откинул яркое лоскутное одеяло и встал с кровати, отодвигая засуетившуюся мать в сторону. Парень открыл шкаф, достал оттуда бордовую школьную форму и выжидающе посмотрел на присутствующих.

— Нам присвоили техническое поражение, — из-за ширмы появился Ваня: хмурый и чем-то то ли недовольный, то ли расстроенный, тут Женя не отличался излишней проницательностью. — Третье место. Но баллы за принесенные вещи все же начислили.

— Черт! — Женя кинул вещи на кровать, еле сдержав порыв пнуть по железной ножке. — И все из-за меня!

— В том испытании многое пошло не по плану.

— Будто в остальных все было гладко!

— Да плевать.

— Плевать?! У нас почти нет шансов выиграть!

— Пап, а ты не хочешь нас всех друг другу представить, а? — Ваня вдруг обратился к отцу, стоявшему в тени шкафа, будто пытаясь скрыться ото всех. Он посмотрел на своего младшего сына, чувствуя себя предателем в его глазах. Поговорить им так толком и не удалось, да Роман и вовсе расчитывал оттянуть этот разговор на подальше.

Антонина Григорьевна, которая только сегодня вернулась из Славенок, куда ее отвезли, пока игроки находились под лечебным сном, и ее присутствие не было необходимостью, тихонько вздохнула, поправляя платок на покатых плечах. Ее одолевали неловкость и беспокойство за возможную реакцию сына. Женя, пока все занимались переглядками, быстро влез в брюки, обул сапоги, но замер, не застегнув рубашку до конца на все пуговицы, когда услышал следующее:

— А что теперь будет, пап? Ты дома был? Как мама? Рада новому пасынку? — продолжал давить Ваня на бледнеющего и одновременно с этим покрывающегося красными пятнами отца. Мало кому удавалось так разговаривать со старшим Третьяковым: уверенным в себе мужчиной, лучшим травником империи, изготовителем и поставщиком большинства лекарственных и косметических зелий в медзнахарские аптеки. Но перед собственным ребенком сейчас его охватывал стыд и страх за их будущее. Он и сам толком не понимал, что теперь делать, но отказываться от своего старшего сына не хотел, хотя Антонина и вовсе не желала с ним даже обсудить это.

— Все это ничего не меняет!

— Вот тут я сомневаюсь! — Третьяков-младший сложил руки на груди, на которой звякнули цепочки с оберегами под белой рубашкой. Пока он спал, ему сделали вливание новой крови, и физически парень чувствовал себя относительно неплохо. Но вот морально готов был удавиться на месте, так стало тошно. Он всегда являлся единственным ребенком у своих родителей и теперь не понимал, как себя вести после открывшихся новостей о новом родстве. А сильнее всего боялся реакции матери, ведь наверняка она уже все знала! Скоро точно пойдут сплетни, и вся империя узнает об этом, что и подорвет авторитет семьи.