“А что?”.

Не прошло и десяти секунд, как пришел ответ:

О: “Ты ничего за ней не замечала в последние дни?”

М: “ А должна была?”

О: “Такое сложно не заметить. Пепел сошел с ума.”

М: “Это как?”

О: “Я не спец, но пообщался со знающими. Зверомаги посовещались с артефакторами пришли к выводу, что у него начался осёдл.”

Мирослава нахмурилась, прочитав послание. Волнуясь, написала:

М: “Что, прости?”

О: “Я сам плохо понял. В общем, ему нужна Избушка, чтобы… Черт, чтобы оседлать, в общем. Поэтому и спрашиваю, твоя нормально себя сейчас ведет?”

На этом сообщении девочка фыркнула, чем привлекла внимание лешего. Но тут же принялась строчить ответ:

М: “У нее сорвало крышу.”

О: “Всмысле?”

М: “Она стала неуправляема. И бегает постоянно.”

О: “Очень похоже на Пепла. Нужен сдерживающий обряд. Хватит на время осёдла.”

М: “Расскажи.”

О: “Пришлю тебе на днях все, что надо сделать, только сам все уточню. Этого хватит недели на две, а там их должно отпустить.”

М: “Договорились!”

Больше он ничего не ответил, и Мирослава с удивлением в глазах захлопнула перстневик, убирая его в сумку. Вздохнув, устало посмотрела на бегающую Рябушку и крикнула:

— Эй, курица, ты спать-то будешь?

Та только немного повернула к ней корпус домика, но в итоге, яро вскопав землю, убежала в лес. Онисим цокнул языком.

— Опять ночевать на улице!

— Я к вам скоро приду, и проведем обряд. Надо только разузнать про него все.

— Эх, ладнось, а мы пойдем в лес. Да, мой хороший? — леший потрепал олененка по морде. Девочка нахмурилась.

— Ты когда его матери отдашь?

Леший будто вздрогнул и тяжело вздохнул.

— Да уж скоронько… Все равно на улице живем, как дикари…

— И правильно. А то вся изба провоняла его шерстью. Персей!

Ворон, яростно выщипывающий у того лезущую светлую шерсть, выпрямился и замер с набитым клювом.

— Что ты делаешь?

— Так это… — он выплюнул содержимое обратно оленю на спину. Прокашлявшись, ответил: — Ты погляди, какой подшерсток! Вот бы мне такой!

— И что, ты хочешь его себе в перья засунуть? — она усмехнулась, представив себе эту картину.

— Зачем же?! Я это… хочу гамак набить!

— Что? Чтобы его шерстью и в моей кровати воняло?!

— Да ничего она не воняет!

— Увижу — выкину!

— Что за тоталитаризм! Это общая кровать!

— Обалдел?! Твое место вообще в птичнике!

— А твое — на кухне!

— Я тебе в последний раз повторяю: замечу, чтобы ты натаскал этой дряни — рыщи свое добро в Пуще! Выкину гамак через окно, и ищи свищи!

— Эгоистка! — Персей нахохлился, однако лапой стал собирать все, что добыл честным, как он считал, трудом. Трогая тонкими птичьими лапами шерсть, умилялся тому, какая та была теплая. И лапы совсем не мерзли! Вот ведь красота!

— Выпусти его к матери уже! — обратилась девочка к Онисиму, и тот снова вздохнул. — Я завтра приду, а сейчас мне пора. Темнеет уже. Эй, Коба, ты со мной?

— Нет! Я не поддерживаю тоталитаризм! На кой мне возвращаться, когда в собственной спальне нельзя себе жилищно-коммунальные условия улучшить?!

— Ну дело твое! Живи в здесь! — она пожала плечами и направилась к лесу, улыбаясь, когда вслед ей прилетело хриплое:

— Живодерка!

Мирослава давно привыкла к тому, что идти на поводу у ворона являлось плохой затеей, которая всегда причиняла неудобства именно ей. Поэтому и реагировать на подобное не стоило. Пробираясь по расчищенной Онисимом тропинке сквозь лес, замерла, когда вдруг ее настиг порыв ветра, и в уши проник Женькин взбудораженный голос:

— Иди на сеновал святичей.

Ветер стих, и дышать стало легче. Рациональный разум до сих пор не понимал, в какой момент из ее жизни ушли интернет, онлайн-кинотеатры, смартфоны и мессенджеры, заменившись странными переписками в перстневике и голосовыми сообщениями с помощью ветра. Все изменилось, и, вот странность, без магии свою жизнь она больше не представляла. С этими мыслями вышла из леса и пошла к сеновалам напрямки, не выходя к деревне. Уже подходя ближе, поняла, какой именно сеновал Женька решил арендовать под свой день рождения. Пятый по счету, над его дверью горел свет красный кристалл, а изнутри лилась танцевальная музыка.

— Мира! — ее окликнул Яромир, шедший с посохом в руке со стороны вира. В апрельских сумерках его ферязь казался черным, будто он собирался отправиться в Навь.

— А ты где был?

— Кое с кем налаживал связи.

— Да? — она подозрительно прищурилась, но допрашивать не стала. — Зато ты даже не представляешь, что там у Онисима произошло!

— И что же? Печка снова сожрала его пироги?

Девочка рассмеялась, вспомнив, как в Избушке произошел сбой, а печка и вправду объедала бедного лешего. Пришлось обращаться к студентам-артефакторам.

— Хуже! Его окончательно выселили на улицу! Бичует!

— Избушка буянит?

Они наконец открыли дверь, и на их лица упали огни диско-шара.

— Ого! — Мирослава, пройдя внутрь, стянула с плеча сумку.

— И это называется тихо-мирно посидим? — спросил Яромир, исподлобья рассматривая толпу гостей. На сеновале были, кажется, по нескольку представителей со всех общин и даже ребята с Высших курсов, но пока все они разбились по кучкам и сторонились друг друга. В центр стянули все ковры, кинули на них тюфяки и кресла из соломы, по краям стояли столы с угощениями. — А как он собирался всех в Избушку позвать?

— Здесь полсотни людей!

— И я о том.

Она стала стягивать с себя куртку, отмечая, что внутри было, хоть и не жарко, но все же намного теплее, чем на улице. Кинув верхнюю одежду на перила лестницы, пошли искать друзей.

— И как ему разрешили открыть сеновал? Их же на зиму запирают заклинаниями!

— А мне, Мороз, все можно, если осторожно! — Женька, появившись позади них, закинул руку на ее плечо и притянул к себе. Она вздрогнула, что не скрылось от Яромира. Он покосился на святича уставшим взглядом.

— Напугал! С днем рождения, Жень! — Мирослава потянулась к нему, и они обнялись, на минуту застыв без движения. Кажется, она что-то говорила ему, стоя на носочках, а Тихомиров улыбался и слушал, прижимая ее к себе. Яромир отвернулся, понимая, что не в силах смотреть на то, как они близки. В этом было что-то личное, его не касающееся, и от этого становилось еще тоскливее. Волк внутри раздраженно ощерился.

Не успел он дойти до компании друзей, где на диванчиках развалились Третьяков, Рублев и Вершинин, напротив них сидели Астра с Иванной, а с ними еще несколько старшекурсников, в том числе Марина Пожарская, как Астра, заметив его, громко выдохнула:

— Ну наконец-то! Где вы все ходите?

— Дела.

— Где Мира?

— С именинником.

Кузнецова посмотрела в сторону выхода, и тут ее рот открылся. Она вцепилась в руку Полоцкого мертвой хваткой. Поднявшись на ноги, не сводила глаз с тех, кто только что прошел внутрь.

— Скажи, что у меня галлюцинации! Может, сбитень с мухоморами, а?

Яромир обернулся и удивленно сдвинул брови к переносице. На сеновал прошла София с подругами, и, кажется, Тихомиров пригласил их лично, потому как не только не удивился, но еще и обрадовался. Чего нельзя было сказать о Мирославе. Она уже шла к одногруппникам с таким лицом, будто увидела что-то мерзкое.

— Зашибись вечер будет!

— Я не поняла, а она почему здесь?! — Астра теперь схватила за руку подругу. Та, не оборачиваясь на колядниц, посмотрела в ответ на Кузнецову.

— Это не мой день рождения, чего ты меня спрашиваешь! Но надеюсь, что мы не будем пересекаться!

— Мне и компании Рублева выше крыши, но эти трое! Это уже чересчур! — в тон ей ответила Астра.

— Девочки, научитесь игнорировать все то, что вас раздражает, — к ним подошла Иванна, говоря тихим и спокойным голосом. Яромир, стоя рядом и все слыша, лишь ухмыльнулся. Ему показалось это забавным: девчонки, которые не были лучшими подругами, мигом объединялись против чего-то общего, что им не нравилось. Этим чем-то сейчас стала София и ее подруги. И хоть ему тоже не нравилось ее присутствие, однако, решил, что не поддастся на какие-либо уловки. Больше нет.