— Но Третьяков и не выводил графики.

— Что? А тогда как?

— Он… прикоснулся к ней. То есть, руками пальпировал больную область.

— И понял все это из прикосновений?

— Да. Наверное.

Валентина Петровна была заинтригована. Забрав опросник, решила, что осмотрит девочку сама и при необходимости обратится к главзнахарю.

— Скажи, чтобы Ваня ко мне зашел при случае. И можешь идти!

Выйдя в коридор, Иванна запахнулась в меховую жилетку, когда подул сквозняк. Тут сумка соскользнула с плеча, но девочка не успела ее подхватить. За нее это сделал Ваня, который дожидался яриловку в тени коридора. Он повесил сумку рядом со своей и выгнул бровь, выражая удивление.

— Ты что там носишь? Кирпичи?

— Учебники!

— А похоже на кирпичи.

— Отдай сумку!

Он пожал плечами, снял с плеча обе сумки и протянул ей одну. Девочка, не глядя, схватила ее и пошла вперед. Только через несколько шагов остановилась, поняв, что что-то не так.

— Это ведь твоя!

— Ну да. Ты ведь за равноправие? Я несу твою, а ты — мою.

— Может, мне тебя еще и проводить?!

— Давай пока остановимся на том, что я тебя провожу. А дальше посмотрим.

— Не надо меня провожать! И отдай сумку!

— Спорить будем? У меня, как я и говорил, времени не много. Ты же в ваш “курятник” идешь?

— Да…

— Тогда я тебя провожу, чтобы не отнимать время у нас обоих. А ты донеси мою сумку, пожалуйста, а то мне две тяжело! — он еле справился, чтобы спрятать улыбку, а вот девочка, обычно находящаяся в гармонии с собой, смотрела на него потемневшими глазами.

Однако взяв себя в дрожащие руки, которые стали ей неподвластны, схватила его легкую сумку и пошла по коридору в школьный корпус. Время уже было вечернее, и коридоры оказались пустыми. Лишь в кое-каких кабинетах слышались голоса преподавателей, проводивших факультативы. Ваня шел следом, имитируя собой ее тень и глядя в затылок девочки. Его взгляд магнитом притягивали нити макраме, которые она вплетала в свои прически. Спустя десять минут молчания, когда они почти дошли до коридора, из которого можно было разойтись по хребтам, Иванна все же прервала тишину первой:

— Валентина Петровна просила тебя зайти к ней в следующий раз.

— Хорошо.

— И ты не должен так поступать! — она остановилась, и Ваня чуть не впечатался ей в спину.

— Как именно?

— Ты не дал мне шанса собрать анамнез!

— Я лишь хотел помочь.

— Ты поставил под сомнение мои умения и знания! Теперь та девчонка думает, что я ничего не знаю! И как мне ее дальше лечить?

— Никак, — он пожал плечами. — Через пару дней ее уже выпишут, и нам снова дадут новых пациентов.

— Ты не понимаешь, о чем я говорю.

— Прости.

— За что именно ты извиняешься? — ее голос опустился до шепота. Парень стоял от нее в полутора метрах, но и это казалось ей слишком близко. Она пятилась назад.

— Да за все. За свой характер, несдержанность и эмоциональность. За то, что сорвался на тебя “На завалинке”. За то, что все вечно порчу.

Он сделал пару шагов вперед, поскольку ему увеличивающееся между ними расстояние не нравилось. Не хотелось повышать голос снова, а для этого комфортнее было находиться ближе друг к другу. Девочка же уперлась спиной в стену, и голова ее слабо стукнулась о камень.

— Ой…

— Аккуратнее! — Ваня приблизился еще на пару шагов и только тут заметил взаимосвязь, когда девочка скользнула по стене вбок. Они будто были магнитами с одинаковыми полюсами. Чем ближе приближался один, тем сильнее отдалялся другой. — Ванют?

— Д-да?

— Я тебе… — он сглотнул, решаясь на вопрос. — …не нравлюсь?

У нее свело мышцы на кистях от напряжения. Она коротко мотнула головой, глядя в его лицо. Ей было все равно на его природную красоту и некий магнетизм, который ощущали остальные девчонки. В нем она ощущала нечто другое, что притягивало, а от того очень пугало. И тогда, осенью, в библиотеке Иванна совершила ошибку, сказав, что он ей нравится. Эмоции никогда не были ее друзьями, так и в тот день сыграли злую шутку. Сболтнула лишнего, а парень уже явно надумал себе больше, чем было на деле. Ей не хотелось с кем-то встречаться. Не хотелось сближаться. Она избегала этого и боялась.

— Я знаю, что веду себя как кретин. Я и раньше не был божьим одуванчиком, поверь, а теперь так и подавно! Ты была со мной не согласна, но ничего не изменилось: я не ощущаю себя нужным и важным хоть для кого-то. Я пустой. Будто прозрачный. Фантом! Я не нашел ничего, что смогло бы меня…

— Что?

— Не знаю. Зацепить, что ли. Все пресное, понимаешь?

— Зачем ты мне это говоришь?

— Да потому что я задолбался молчать! — его голос взметнулся вверх, и эхо прокатилось по коридору. Иванна вздрогнула. — Прости.

Ваня прислонился спиной к стене, а потом и вовсе сел на пол, положив локти на согнутые колени.

— У тебя явно талант в медзнахарстве, — тихо произнесла девочка, тоже опускаясь на пол, но только в метре от него.

— Да плевать.

— Это надо развивать. Такой дар нельзя закапывать. Мой отец тоже медзнахарь, но мне это дается сложнее.

— Знаешь, почему? — Ваня повернул к ней голову, перед этим взлохматив обычно уложенные шоколадного цвета волосы.

— Почему?

— Потому что твой дар раскроется только на родной земле. В Китае. Мама ведь у тебя славянка?

— Да.

— Ну вот. Отец практикует в Китае? Или в империи тоже?

— Чаще в Китае, он говорил, что… — она охнула, когда поняла, что он прав. — Точно! Ему не хватает сил здесь!

— Тебе нужна связь с корнями. Может, семейные амулеты, заряженные отцом в Китае. Попроси его об этом, если планируешь идти в медзнахарство.

— Я пока не знаю, хочу ли.

— Вот и я не знаю.

Они переглянулись, сидя на холодном полу. Где-то в соседнем коридоре слышались шаги и чьи-то голоса, но сюда никто не заходил. Ваня вздохнул.

— Я знаю, что ты боишься меня. Кожей ощущаю твою неприязнь. И ты имеешь на это право, поскольку то, кем я стал — это отторгает саму суть бытия.

— Н-нет…

— А?

— Я не… Не только тебя, — она улыбнулась, но тут в ее глазах заблестела влага. Парень еле удержал себя на месте, потому что и сам боялся снова напугать ее.

— Не понимаю.

— Я тоже. Но я устала от этого, — Иванна шептала, не находя в себе силы говорить громче. Ее руки дрожали, и она сцепила их в замок. — Я боюсь людей.

Ваня с удивлением смотрел на нее, не веря своим ушам.

— Почему? Тебя кто-то обидел?

Эти слова будто сорвали швы на ране, и девочка с трудом вдохнула носом воздух в спазмированные легкие.

— Н-нет. Я не знаю. Не помню.

— Ты боишься людей… Боишься, что они навредят тебе?

Она молчала, глядя на свои руки. Ногти корябали кожу, а с глаз вот-вот были готовы сорваться первые слезинки. Ваня, сглотнув, ощущал, как бьется его сердце, обливающееся чужой кровью. Он не понимал, что могло стать причиной такого поведения, но еще и не знал, имел ли право спрашивать.

— Клянусь, я… Ты ведь… боишься людей. Но я — не человек. Да, я хуже в какой-то мере, но я никогда… О, Перун, я только усугубляю! — он удрученно обхватил руками свою голову. Не знал, что сказать, чтобы хоть что-то исправить.

— Ты не хуже.

Из ее глаз покатились неконтролируемые слезы, а подбородок задрожал. Ваня фыркнул:

— Думаешь?

Ее кивок. Его вздох.

— Я клянусь своей магией, что никогда не обижу тебя! Слышишь? Ты можешь мне верить!

Иванна, снова расцарапывая свои ладони, неопределенно пожала плечами.

— Господи… — Третьяков, не ожидавший открытия ему таких глубоких душевных травм, растерянно спросил: — Я… могу подсесть ближе к тебе?

Девочка подняла на него взгляд загнанного в угол животного. А он словно был охотником, который гнал оленя по всему лесу, доводя его до смерти от страха. Отвратительное чувство. Опустив руки, она оперлась ими о пол, будто хотела встать, но почему-то остановилась.

— Ты думаешь, что я ненормальная?