Мгновение затянулось, и его взгляд непроизвольно скользнул на ее губы. Розовые и немного обветренные. Наверное, и у него были такие же после дня на морозе. Сердце забилось так, будто набирало скорость для взлета. Того и гляди, сейчас пробьет грудную клетку, переломав к чертям ребра. Тихомиров, внезапно оглушенный охватившими его чувствами, ранее незнакомыми, терпкими и пряными, чуть подался вперед, и девочка позволила их носам соприкоснуться. От этого прикосновения Женька зажмурился, ощущая электрический разряд под кожей.

Одну руку уперев в лавку для поддержки, вторую положил на столешницу стола, не позволяя себе лишних движений, будто боялся спугнуть. Или же испугаться самому. Он, слыша ее тихое дыхание, медленно повел кончиком носа по ее щеке, ощущая запах пудры, пиона и… арбуза. Не понимая, как это выглядит со стороны, втянул запах глубже, будто запоминал, и остановился, коснувшись волос у виска.

София, все еще прижимая ладонь к шее парня, закрыла глаза, ощущая рядом с собой малознакомого парня. Когда он скользнул носом по ее щеке, она сделала то же самое, не желая оставаться в долгу. Жесткой щетины у него еще не было, и кожа, кое-где раздраженная от бритвы, оказалась гладкой и мягкой. Потеревшись своей щекой о его, будто изучая, девочка запустила пальцы, лежащие на шее, в его темные-каштановые, слегка волнистые волосы на затылке, когда он замер у ее виска, глубоко дыша.

— Ты пахнешь летом, — прошептала София, и губы случайно коснулись линии его челюсти.

— Даже зимой? — Женька, опустив руку со стола, все же положил ее девочке на плечо.

— Даже в мороз.

— И что ты чувствуешь?

— Ты — будто впитал в себя запах Подгорья. Вот я прохожу мимо садов, где уже лопается от спелости черная смородина. А сейчас полной грудью вдыхаю запах поля перед страдой. А венчает композицию аромат теплого летнего ветра, и хочется подставить ему лицо, чтобы остыть после дневного зноя.

Он тихонько рассмеялся, не ожидая услышать от обычно холодной и высокомерной Софии такое откровенное и поэтичное описание того, с чем он для нее ассоциируется.

— А знаешь, чем пахнешь ты?

— Конечно. Я ведь сама лично выбирала духи.

— Не порть момент!

Она хихикнула.

— И чем же?

— Ты любишь арбузы?

— Как ты угадал?

— Потому что этот запах на тебе, хоть и тонкий, но самый вкусный.

— Верно…

— Мне он нравится.

Его рука с ее плеча медленно скользнула на талию, и их взгляды встретились, когда он немного отстранился. Зеленые и карие глаза смотрели друг на друга из-под задрожавших ресниц. Никто больше не произносил ни слова, минуты замедлили ход. Невинные касания запускали импульсы по телам, еще не искушенных в нежных чувствах, но страстно нуждающихся в них.

Пропуская волосы парня сквозь пальцы, София думала о том, что ей приятно находиться рядом с ним. Не хотелось сравнивать с кем-то еще, кто давно был мил ее сердцу, но Женя заставлял его биться иначе. Чуть быстрее. И громче. И щеки наливались румянцем, когда он крепко держал ее в своих руках, не делая ничего, что могло бы выйти за рамки. Зато ее собственные руки жили своей жизнью и совершенно не слушались разума, который кричал все прекратить, может, даже влепить звонкую пощечину и высказать пару нелестных слов. Вопреки всему она обхватила ими его шею и прижалась к парню, чувствуя в ответ такие же крепкие, но не удушающие объятия. Комфорт и тепло. Вот, что ощущали оба, находясь непозволительно близко. Привыкая друг к другу, делились энергией, и потоки магии, что кружили вокруг, с радостью смешивались, становясь единым целым, будто не принадлежали двум разным людям.

Согревая своим дыханием ее нежную кожу на щеке, Тихомиров коротко мазнул губами по уголку губ, от которых пахло хвоей и морошкой. София замерла, даже задержав дыхание в необъяснимом предвкушении, и едва она повернулась к нему, как на крыльце послышался шум, а потом с грохотом открылась дверь, и раздался скрипучий голос:

— Что за изба свиданий! Эй, Богатырь, ну-к, подсоби! — в Избушку ввалился Онисим, и Женька вздрогнул, мигом отпустил Софию из своих объятий и вскочил на ноги, от чего у него немного закружилась голова, и его покачнуло.

— О, гой еси! А я думал, мы тебя уже не застанем! — произнес он слегка хрипловатым голосом и тут же прокашлялся, прочищая горло. София во все глаза, открыв рот, смотрела на лешего, стоящего в дверях, из которых в избу валил морозный пар. Тот ожидал, пока Женька соизволит подойти к нему ближе.

— Как же, думал! Вижу я, как вы скучаете туть! Подмоги малеха!

— Что там у тебя?

— Дак беда случилася, надо кой-кого на поруки взять.

Тихомиров вышел на крыльцо, а через пару секунд вернулся обратно. Онисим плотно закрыл за ним дверь и уставился на гостью, даже немного растерявшись. Она тихо пискнула:

— Здрасти…

— И тебесь не хворать!

— Это София. Царевна по-простому.

— Уж проще некуда, — буркнул леший, заметив, как у девочки горят щеки. — Будем знакомы, я — Онисим! Хозяин Пущи по-простому!

— Очень приятно! И можно просто Софа.

— Другое дело! Богатырь, ты положи его вон тудысь.

На руках у Тихомирова лежал довольно большой сверток, в котором девочка не сразу признала живое существо. Но как только она осмелилась встать, чтобы разглядеть, то с удивлением поняла, что парень держал маленького олененка. Тот дрожал от холода, но страха не выказывал. Смотрел на всех своими оленьими глазками, обрамленными длинными ресницами, и внимательно изучал. И если лично у нее рогатый леший в шапке, покрытый мхом и еловыми иголками, с выглядывающими из-под старенькой телогрейки лапами-копытами, вызывал опасения, то у олененка вовсе нет. Его определили на место около печки, и он безвольно лежал на сложенном одеяле, прижимаясь к ее теплой стенке боком.

— У него что, что-то с мамой случилось? — тихо спросила София, которой хотелось присесть и погладить его, но она боялась напугать.

— С мамкой все нормальнось. А вот он себесь лапу повредил. В мороз не сможеть восстановиться. А коль у меня с недавних пор теплые хоромы появилися, я частенько животину и птиц выхаживаю.

— И долго он у тебя жить будет? — поинтересовался Женька, почему-то глядя в пол.

— С недельку-другую. Тудысь-сюдысь, и весна уже придеть!

— Тогда ковер уберем. А то затопчет. И загадит.

— И то верно… Если ковер испорчу, Мирка меня поганой метлой точность погонить.

— Ты ее — розгами, она тебя — метлой. Вполне равнозначно.

— Вот такаясь у нас с ней дружба!

Только тут София узнала тот самый ковер, принадлежащий Мирославе, а, если быть точнее, ковер, который подарил ей Яромир, и который она сама подожгла. В порыве гнева и ревности, чуть не навредив и самой яриловке. Бело-золотой и красивый, сейчас он лежал в этой избе и больше не летал. Кажется, один его угол был отрезан. Ее вдруг неожиданно окатил стыд, и она отошла в сторону, когда Женька ловко скатал его и упорядил стоять в углу рядом с деревянной бочкой.

— Ну и как назовешь малого? Бэмби?

— Эт чагось?

— Да мультик такой есть про олененка.

— Мультик?

— Ага. Тебе, может, что надо для него? Отвары? Мази?

— Передай Мирке, чтобы молока и кормов побольше передала. Хоть откормлю, худобу.

— Да она заболела. Я сам тебе все передам завтра с утра.

— Заболела? — тут голос Онисима изменился, и в нем послышалось беспокойство.

— Да ничего страшного, простыла где-то. Поэтому и не пришла сегодня.

— Вот-ка чтось…

Ловко прыгнув на стул, леший полез на полку, что-то там выискивая. Позвенев стекляшками, вытащил баночку, завязанную на горлышке веревкой.

— Пусть употребляеть. По ложке три разочков в день. Горькая, зараза, но поможеть!

— О! Спасибо, передам! — Женька благодарно кивнул, но на содержимое баночки посмотрел с подозрением. Уже хотел сунуть ее в карман тулупа, но вспомнил, что тот пал смертью храбрых. Сгорел во имя победы над чужими страхами и его не случившегося инфаркта. — Слушай, батька, а у тебя не найдется чего на плечи накинуть? А то я в таком виде не дойду, и потом твоими травками меня кормить придется.