Попивая горячий чай из кружки, к которой прилипали на морозы губы, грела об нее пальцы. Немногим позже Женька, набегавшись, взобрался на крышу Избушки и сел на нее, будто в седло лошади, держась за флюгер в виде петуха. Он что-то сказал ей, указав направление, и та побежала. София вскочила на ноги, не веря своим глазам. И как ему не больно так сидеть?! И как вообще додумался до того, чтобы оседлать избу?!
Женька катался на Избушке, крепко цепляясь за укрепленный флюгер, пытаясь наладить связь с артефактом через простые команды. Это было далеко не первое их занятие, и по-началу к ней, дикарке, нельзя было даже приблизиться. Он и Мирослава пытались взобраться на крышу с помощью магии воздуха и левитации, даже подставляли лестницу, но та не давалась и даже брыкалась. В итоге занятии на пятом Тихомиров смог залезть на нее в то время, когда подруга отвлекала. А когда Избушка поняла, что ее обманули, и на крыше кто-то сидит, то взбеленилась и носилась по поляне так, что Женька думал: точно расшибется! Ему пришлось прыгать вниз прямо на ходу, а когда он оказался на земле, сгруппировавшись в прыжке, Избушка убежала в лес. После этого Тихомирову пришлось обратиться к медзнахарям, поскольку в голеностопе оказалась трещина. Но уже на следующем занятии она, видимо, поняв, что ей это интересно, кое-как, но разрешила прикрепить к крыше обычное седло для удобства наездника. Однако Рябушка совершенно не слушалась, хаотично бегая то туда, то сюда. Бегать приходилось Мирославе, маглокация у которой еще не получалась. Зато пригодился ее ковер! Девочка летала на нем, Избушка догоняла, а Женька пытался привыкнуть сидеть на крыше в седле. Ну небывалая картина! Но очень веселая!
И вот совсем недавно Женьке удалось добиться того, чтобы Избушка стала бегать туда, куда надо именно ему. Он вертел флюгер, клювом петуха указывая направление, и та мчалась туда со всех своих длинных лап. Все ничего, если бы не одно но — мороз, хоть и был не сильный, а парень успел разогреться, все же заставлял неприятно ежиться. Запоздало подумал о том, что надо было накинуть сверху меховую жилетку, и кинул взгляд туда, где его ждала София. Парня охватывало странное недоумение каждый раз, когда мысли раз за разом возвращались к ней, а взгляд то и дело возвращался к костру.
Он встречался с ней взглядами, думая о том, что не рассчитывал на ее компанию сегодня. Как обычно ожидал стандартного сценария: он и Мирослава идут в лес, занимаются с избой и потом пьют чай, иногда с Онисимом, если тот возвращался из лесу до того, как они уйдут. Сегодня он все же пришел с девушкой, но с совершенно не той. Не с задорной и широко улыбающейся, такой знакомой и родной, озаряющей все вокруг переливами небесного огня в глазах. А с той, которую почти не знал. С той, которая смотрела на мир с презрением в зеленых глазах с неясной поволокой и ведьмовской дымкой, заслоняющей ее внутренний мир от всего, что окружало извне. Закрытая и капризная, гордо задирающая подбородок и поджимающая губы — такой она ему казалась. Женька умел различать красоту, и ее природная притягательность, зримая глазу, была ему понятна. Сложно не оценить внешние данные, когда они приходились по вкусу. Что-то в ней его цепляло помимо этого, но времени на то, чтобы разгадывать ее загадки, у него не было. К тому же он умел не лезть на чужую территорию. Помнил, что между ней и Полоцким что-то происходит, и ему не было до этого дела. Еще не хватало вляпаться в имперские интрижки. Нет, у него впереди еще три испытания и поступление в Ратибор. При любом раскладе: победит ли его команда или нет. Другого пути у него не имелось.
Когда взгляд снова скользнул туда, где весело горел огонь костра, Женька не сразу понял, что там что-то не так. Избушка побежала туда, куда он повернул флюгер, и он оказался спиной к Софии. Однако тут же развернул избу обратно, и у него ухнуло вниз сердце, а по телу прокатился холодный пот.
Огонь, почуяв добычу, облизнулся и погладил близко приставленные к нему ноги в валешах. Не удержавшись, попробовал на вкус, и теперь те вспыхнули, словно сухая трава. Огонь тут же взметнулся вверх по накинутому сверху тулупу, но София почему-то не реагировала, будто ждала, когда он доползет до лица, или будто вовсе оцепенела. Женька, мотнув головой, кое-как повернул флюгер в ту сторону, закричав:
— Беги, Рябушка! Беги! Закидай огонь снегом!
Он забыл, что умеет разрывать пространство. Да и посох остался на земле. Поэтому они мчались к Софии через всю поляну своим ходом. А когда до его ушей донесся громкий девичий визг, то и вовсе едва не рухнул вниз. София барахталась под тулупом, упав с бревна на котором до этого лежала. Наверное, уснула, забыв о мерах безопасности, а спросонья не сразу поняла, что происходит.
Избушка начала тормозить, тем самым поднимая волну снега, которая накрыла рыхлым толстым слоем не только костер, затушив его, но и саму Софию, и та вовсе замолкла. Женька перекинул ногу и скатился вниз по крыше, упав в сугроб и тут же рванув к ней. Руки дрожали от испуга, но все же ему удалось призвать к себе всю свою силу воли и сконцентрировать магию в перстне. Поток воздуха раскидал снег в стороны, и парень наконец увидел девочку. Не теряя ни секунды, мигом подбежал к ней, откинул в сторону подпаленный тулуп и, подняв на ноги Софию, которая, все еще пребывая в состоянии шока, не смогла выдавить ни слова, когда он спросил:
— Ты цела?! Ожогов нет?! — Женька осмотрел ее ноги в подпаленных валешах, руки, которые были почему-то без перчаток, а потом обхватил своими дрожащими ладонями лицо девочки: бледное и мокрое то ли от снега, то ли от слез. Но в испуганных глазах слез не было, зато в них был такой ужас, что парень даже растерялся. — Эй! София, ты как? Все нормально?
Она лишь пожала плечами, медленно оглянувшись себе за спину, а когда увидела место кострища, засыпанное снегом, и сгоревший тулуп, то вдруг всхлипнула и разрыдалась. Разрыдаться от своей неудачливости готов был и Женька. Он совершенно не знал, что делать с плачущими девчонками, и вот уже в который раз ему приходится видеть плачущую Софию!
— Испугалась? Все хорошо! У тебя же ничего не болит?
— Н-ничего-о… — София, чувствуя, как горячие слезы обжигают щеки, ощутила чужое прикосновение. Женька быстро вытер их, боясь, что те замерзнут на морозе, и ресницы заледенеют. Сделал это чисто из логических выводов, даже не думая, но тут же замер, поняв, как это могло выглядеть со стороны. Его пронзило острое чувство, которое он не смог распознать. Будто бы неловкость, смешанная с нежностью, умноженной на удивление. Странно.
Когда рыдания не только не прекратились, а еще усилились, Тихомиров крепко прижал ее к себе. Она стояла, горько выпуская из себя все эмоции и не двигаясь, словно вовсе не заметила, что оказалась в объятиях друга своей неприятельницы. Лишь спустя пять минут, которые для Женьки показались вечностью, а ей мимолетной секундой, она пришла в себя и обхватила руками его талию поверх теплой кофты. Он мелко дрожал, и от его горячего дыхания, направленного ей в волосы, те стали покрываться инеем.
— Все хорошо. Не плачь.
— Я испугалась…
— А я то как!
— Ты дрожишь…
— Это адреналин выходит. Пойдем, — схватив ее за руку, развернулся и пошел к Избушке, которая вела себя более чем прилично: опустилась на землю, подогнув лапы, и, кажется, не собиралась убегать. По пути Женька нашел под снегом ковровую дорожку и термос и, распахнув дверь избы, прошел внутрь сам и провел туда девочку. Внутри горницы было темно, и на ощупь парень усадил Софию на лавку. Сняв с ног свои и ее валенки и поставив на стол термос, освободил руку и зажег висевший на стене в канделябре кристалл. Несколько раз встряхнув дорожку, чтобы с нее осыпался снег, кинул на другую лавку, что стояла ближе к печке. Тут же подкинул в устье печи дровишек, и огонь разгорелся ярче, а София поежилась и отвернулась.
Повисло молчание, и чтобы чем-то себя занять, Женька достал две расписанные под гжель кружки налил в них чай из термоса. У Онисима на блюдце под эмалированным тазиком, тоже красиво расписанным цветочками, лежали испеченные им же круглые калачи. Парень притянул тарелку к себе, взяв один в руку. Конфеты, которые он взял с собой как требу лешему, остались в сгоревшем тулупе. Откусив калач, в очередной раз убедился в том, что у лешего его лапы-коряги росли откуда надо. Вкусно, хоть те немного и зачерствели. Он, быстро жуя, смотрел на девочку, сидевшую к нему полубоком, и не понимал, как умудрился так вляпаться. Сев на ту же лавочку, произнес:
