— Вот, что я тебе скажу: никогда не принижай своих заслуг! Люди могут тебе поверить!

— Но если так и…

— Нет! Не убеждай меня и себя вдобавок в том, что так все и есть! Гордись всем, что умеешь!

— Ладно.

Такого разговора Яромир точно не ожидал, когда сюда шел, поэтому смотрел на новую знакомую из-под темных бровей с неким удивлением. Взяв себя в руки, спросил:

— Прости, а тебя как зовут?

— Марина! Марина Пожарская! Учусь на втором курсе высшего образования. Сегодня выходной, форму носить не надо, — она коснулась своего рыжего свитера. Сама девочка была обладательницей темно-рыжих, едва ли не красных, сильно кудрявых и пышных волос. Поймав на себе взгляд парня, застенчиво улыбнулась ему: — Но вообще я на “зеленом” отделении. Изучаю зверомагию и магию перевертышей!

— Перевертышей? — он внутренне вздрогнул и вдруг подумал, что сегодня все складывается одно к одному, что было странно.

— Да, я превращаюсь в лису!

— Это очень круто! Погоди, а Виталик не твой брат?

— Да! Двоюродный!

— Мир тесен.

— Это точно! А ты чего к нам? К кому-то в гости зашел? — Марина, явно решив, что они уже достаточно знакомы, стала задавать более личные вопросы. Яромир отметил, что с Виталиком они были похожи, будто родные. Причем не столько внешнее сходство его привело к таким выводам, а открытая, чересчур активная и навязчивая манера общения. От таких людей он быстро уставал.

— Мне нужен Рублев. Не подскажешь, где его комната?

— Юра? О! Если он тебе нужен срочно, то иди на ферму!

— Понял. Спасибо! И приятно было познакомится!

Марина улыбнулась, прижимая к себе листок с его подписью.

— Тебе спасибо! Брат был прав: ты — будто герой со страницы сказки!

— Если только со страшной.

— Не принижай своих заслуг!

Ничего не ответив, он неловко кивнул и вышел поскорее из хребта, не желая больше ни с кем пересекаться и разговаривать.

ᛣᛉ

— Ты уверена? Прежде я не ходил к ней один! — Женька стоял в гостиной блока «Терем», а Мирослава, закутанная в одеяло, шмыгала носом. Дверь в комнату девочек была закрыта, но в гостиной сидели несколько девочек, которым досталось групповое задание по Стихиям, и они тренировались совмещать магию воды и огня. Он сам ею владел в совершенстве.

— “Шабаш” меня доконал! Я бы с радостью, но чувствую, что заболеваю!

— Да, выглядишь ты неважно.

Приложив ладонь к ее лбу, задумался, но потом пожал плечами.

— Температуры вроде нет. Слушай, может, к медзнахарям?

— Да отлежусь сегодня, отдохну, и все пройдет, — сдаваться врачам ей не хотелось, потому как она и так ничего не успевала, а вот, если ее положат в палаты, так и вовсе что-то по учебе покатится по наклонной. Кашлянув, сказала: — Мы с тобой уже столько раз к ней ходили, думаю, она тебе и одному рада будет.

Отношения между друзьями после того самого разговора, догадок Женьки о чувствах Мирославы, которая и, правда, оказалась к нему неравнодушной, с трудом, но сумели сохраниться почти в первозданном виде. Поначалу их обоих охватывала неловкость при встрече, а в разговорах возникали глупые и тяжелые паузы. Девочка даже решила поменьше пересекаться с тем, кто отверг ее саму и ее искреннюю симпатию. Несколько раз найдя причину не приходить на общие встречи: то ссылаясь на завал с уроками, то на свое плохое самочувствие, в конечно итоге была перехвачена Женькой во время уроков.

Друг, без объяснений уведя подругу от ее хихикающих одногруппниц во время одной из перемен, закрыл за ними гобелен в одной из ниш и навис, требуя объяснений. Мирослава, то бледнея, то краснея, призналась, что ей неловко перед ним после своих признаний. Тихомиров, слушая ее со всем вниманием, глубоко вздохнул и закатил глаза, пытаясь сохранить свое спокойствие. В итоге улыбнулся и притянул девчонку к себе, прижимая крепко, как умел обнимать только он. Мирослава напряглась и стала вырываться, думая, что он над ней насмехается, но тот не отпускал и, склонившись ниже, прошептал:

— Хватит дурить!

Он не понимал ее. Во всяком случае, так казалось Мирославе. Ей думалось, что ему невдомек, каково это: находиться рядом с тем, от кого замирает сердце. Он не знал о ее слезах, обиде и самобичевании. Никто не знал, как впервые в зеркале она посмотрела на себя другими глазами. Впервые критически оценив свою внешность и выискивая все недостатки: широкие для девочки бедра и плечи, круглое лицо с крупноватым, как ей казалось, кончиком едва вздернутого носа. Каждый изъян, который был отыскан с особой тщательностью, сопоставлялся другой девушке. Той, которая сначала привлекла к себе Яромира, а потом смогла привлечь и внимание Женьки, чем-то его заинтересовав. Чисто внешне Мирослава понимала, что проигрывает своей обыденностью и простотой. На заплаканном лице в отражении зеркала на нее смотрели ее влажные фиолетово-изумрудные глаза, из которых катились слезы. Женька, сам о том до определенного момента не подозревая, стал ее первой влюбленностью, которая, то ли к счастью, то ли к большой печали, не переросла во что-то большее, погаснув сразу же, как только зажглась.

Она в одиночку пережила все стадии принятия того факта, что объект ее симпатии, с которым они были знакомы с самого детства, не ответил взаимностью. Женька был для нее неким идеалом, на которого легко можно было положиться в трудной ситуации. Он нравился ей внешне: шоколадного цвета волнистые волосы, уложенные с некой небрежностью, широкая улыбка и карие глаза с хитрым прищуром. От него веяло теплотой и надежностью, к которой Мирослава привыкла и не хотела, чтобы это когда-то заканчивалось. И то, что она оказалась недостаточно красивой и интересной (из этих качеств, ей думалось, рождалась влюбленность), обижало.

Сначала Мирослава не могла поверить в отказ, хотя и согласилась продолжить дружить, будто ничего не было. Следом ее обуяла неконтролируемая злость, и девочка не могла умерить эту эмоцию, огнем горевшую в ее груди. Окружающие, все, кроме, разве что, Яромира, не понимали что происходит. Потом настал торг, и она пыталась себя убедить, что все еще не потеряно. Ведь не может быть так, чтобы ее отвергли! И Женька обязательно однажды полюбит ее! Когда накатила депрессия от страха и печали, тогда и полились слезы крупным градом. Она не плакала столько, сколько за последние недели, даже за всю свою недолгую жизнь!

Принятие, как и бывает, пришло последним. В той самой нише во время перемены. Стоя в объятиях парня, от которого привычно пахло смородиной и летним ветром, Мирослава крепко обнимала его за талию, прижимаясь щекой к его плечу.

— Не бегай от меня, Мира. Я чувствую себя так, будто предал тебя.

— П-почему? — у нее от волнения дрожали губы. Пальцы ее хватались за его темно-бордовый ферязь, нещадно сминая плотную ткань.

— Знаю, что сделал тебе больно! Все вижу, Мира, я ведь не слепой. Я больше всего на свете хотел бы… — тут он осекся, боясь продолжить фразу. Проводя ладонью по светлым волосам на затылке девочки, замер. — Ты мне роднее всех остальных. Не избегай меня, прошу. Я не могу так просто потерять тебя по своей глупости.

Она ничего не говорила, боясь посмотреть ему в лицо. Его слова обжигали теплом, которое, увы, не грело сердце.

— Если ты хочешь поставить меня перед выбором: ты или… О, Перун, тогда я выбираю тебя!

— Нет, — Мирослава замотала головой и слегка отстранилась, но глаз не поднимала.

— Но…

— Хочешь сделать из меня эгоистку?! Нет! Я не настолько дура, чтобы ставить условия и лишать тебя выбора! Ты имеешь право быть честным с самим собой и со мной тоже! И я это принимаю! Я хочу быть твоим другом больше всего остального!

Принятие. Последняя стадия.

— Нет, Мира. Друг — это мелко! Ты — мой побратим! Сестра! И, поверь, для меня это святое!

Тут ее глаза наполнились слезами, и Женька, заметивший это, обхватил лицо девочки своими широкими ладонями. Он уже хотел что-то сказать, но она его опередила.