— Мне стоит вмешаться?

— Нет. Это все мелочи.

— Хорошо. Но я на чеку, так и знай.

— Ты любишь меня? — Рогнеда слегка отстранилась и посмотрела ему в лицо. Он удивленно вскинул черную бровь, ласково водя ладонями по ее спине.

— Очень люблю. А ты меня?

— И я тебя люблю… И боюсь потерять.

— Никуда я от тебя не денусь, обещаю, — Владимир обхватил ладонями ее лицо, исполосованное шрамами, и кончики их носов соприкоснулись. Она хотела ему верить. Но страх сковывал внешне смелую и строгую ко всем и самой себе девушку.

Тогда, когда между ними только-только вспыхнула симпатия, переросшая из школьной дружбы, все это не казалось таким опасным и… безнадежным. Ни разу за эти годы Владимир ни словом, ни делом не указал на свое высокородное положение, что, конечно, сильно подкупало. Он добивался всего сам: отличных оценок — знаниями и старательностью. Успехов на Ратной магии — усердием и силой воли. Поступления на учебу в Ратибор, а затем и на службу — пóтом и кровью. Все сам — это было его девизом, сопровождающим по жизни.

Но как бы Полоцкий не старался, он не переставал быть Великим князем, вторым сыном императора, и его долг перед отцом и империей никуда не делся. Одним из таких моментов, тревожащих в первую очередь его самого, была тема женитьбы. Каким-то образом ему удалось избежать этого и в семнадцать, и в двадцать, и сейчас, когда уже исполнилось двадцать семь. Он говорил, что отец тщательно подбирал ему невесту, но подходящей девушки, которая бы выходила из знатного рода семей Совета Волхвов — будто бы не было. В школе он встречался, хоть и недолго, с девчонками из простых семей, что не запрещалось правилами. Но все они видели в его образе лишь второго наследника империи, а уже потом красавца, отличника, активиста школы, да и вообще обычного человека со своими слабостями. Владимира это не устраивало, и, в конце концов, он пошел на службу в Ратибор холостяком. Холостыми оставались парни либо из простых семей, либо давшие обет безбрачия во имя силы и служения империи. Полоцкий, разумеется, не относился ни к тем, ни к другим, и просто молча добивался успеха во всем, за что бы ни брался. Сам. Без протекции отца.

С Виктором и Рогнедой они оказались в одной группе общины святовита и крепко сдружились только на втором курсе, а на третьем их идиллию немного разбавила появившаяся симпатия между Пень-Колодой и Волконским, который долго добивался ее внимания, пробиваясь сквозь закрытые к подобным проявлениям чувств створки сердца Рогнеды. Спустя пару месяцев она сдалась, и Владимир тогда шутил, что обязан стать свидетелем на их свадьбе и кумом родившемуся ребенку. Чудом все трое поступили в Ратибор, где Рогнеда была в составе всего трех девушек на курсе среди нескольких десятков парней. Отучившись там три года и выпустившись кто с отличием, а кто с удовлетворением, были распределены в ТУМаН. Вот тут-то и случились события, раз и навсегда разорвавшие дружбу трех молодых людей…

Поглощенный воспоминаниями, Владимир вышел через Навьи ворота к подножию горы Манарага, где его ждали вороные кони, запряженные в карету. Сыпал снег, и не было видно убывающую луну. Надев на голову форменную шапку, направился к карете, однако заметил Хозяев подгорьев Святгорода и Родослава, а также и представителей команд. Подходить к ним снова не хотелось, но того требовали приличия. Пожав руки мужчинам, поклонился, а те ему в ответ, и уж было направился к экипажу, но перехватил взгляд Виктора. Кивнул ему, и старый друг будто бы нехотя двинулся следом. Они остановились у кареты Полоцкого, которая смотрела на лес черными глазницами окошек, зачарованными защитными заклинаниями и не пропускающими вида того, кто сидел внутри.

— И о чем же ты хочешь поговор…

— Если мы дружили, это не значит, что я позволю тебе портить ей жизнь, — перебил Волконского Владимир, глядящий прямо и без утайки.

— О, да Перун с тобой!

— Я знаю все, о чем ты замышляешь!

— Да что ты? — Виктор улыбнулся и накинул на светловолосую голову капюшон с белым мехом. — Раз знаешь, тогда подумай: что ты сам сможешь ей дать?! Роль второго плана до конца жизни?!

— А ты много дал?! Себя подставил, весь отряд и ее в том числе! Спасибо, что так все завершилось! А могли погибнуть! И ты, и она!

— Один ты у нас не виноват, да?!

— Не я нарушил приказ! Нас не этому в Остроге учили!

— Ты — кремень, Полоцкий. Железная выдержка! Стальная закалка! А я так не могу! Если идиот командир посылает на заранее провальное дело, значит…

— Нет! Твое самоуправство вас чуть не погубило! Тебе испортило всю карьеру! Да и она… ушла ведь после всего, что случилось.

— Ты решил о прошлом поболтать? Вспомнить былое, в чем я повинен? Чтобы что? Себя обелить?

— Я по-мужски прошу тебя не вставать поперек дороги!

— Поперек чьей? Твоей? Ее? Или все же вашей общей? Воль, а иначе что? Даже, если я и уйду на обочину, то что? Женишься на ней? Примешь ее в свой древний род?

У Владимира уже сводило челюсть, которую он сжимал в бессилии, ибо сейчас не мог дать полноценный отпор. Однако врожденное самообладание брало вверх над безрассудством, которым страдал Виктор.

— Я все делаю для того, чтобы это случилось.

— Слушай, а не может быть так, что ты и раньше был в нее влюблен? В школе? В Остроге? Через сколько после нашего с ней расставания ты решил занять мое место? — Волконский громко фыркнул, и из его носа повалили густые клубы пара.

— Не был и нескоро. Полегчало?

— Не очень, ибо терзают сомнения.

— С чего вдруг спустя пять лет ты решил ее вернуть?

— Какие громкие слова! Прямо вернуть? А ты и, правда, меня отлично знаешь!

— Не увиливай.

— Что ж… увидел и понял, что все еще вот здесь теплится, — Виктор приложил руку с протезом к месту в районе сердца. Владимир улыбнулся, не веря этому спектаклю.

— Эти сказки ты можешь кому угодно сказывать. Но я не зря с тобой бок о бок почти семь лет жил! Ты не делаешь ничего из того, что велит тебе сердце! У тебя другие повелители!

— О, как ты научился красиво говорить. Повелители! Как скажешь тоже! А кто твой повелитель? Император?

— Давай мы не будем вновь поднимать тему отца. Я и сам многому научился.

— Чему же?! Может, покажешь, на что способен, а, Воль?!

— Я повторяю тебе в последний раз — будешь донимать Неду подобными разговорами — сделаю так, что ты ее больше вообще не увидишь.

— Вай! Заинтриговал!

По телу Владимира прокатилась волна гнева: холодная и кипящая одновременно, невыносимая и желающая вылиться наружу. Мгновение сомнений, и вот один короткий стук посохом о землю, покрытую метровым слоем снега, а Волконский согнулся пополам, будто его ударили под дых. Хватая морозный воздух ртом, схватился за живот и скривился. Боль прошлась такая резкая и стремительная, что мозг и тело рассинхронизировались.

Еще один удар посоха, и в глазах потемнело, заволокло, будто налетели темной завесой непроглядные тучи, однако, не удавалось вглядеться хоть во что-то. Мрак. Полное отчаяние поглотило сознание, и страх прокатился по каждой клеточке тела.

— Виктор Миронович, что же вы, голубчик? — Светолик Радимович, заметив, что Владимир склонился над его заведующим, насторожился и побежал к молодым людям. Полоцкий почти дружелюбно произнес:

— Да он, Светолик Радимович, жаловался на живот еще перед окончанием испытания. Перенервничал ваш заведующий! Вот как радеет за победу!

— Надо скорее тогда ехать! Виктор, вы как?

Зрение вернулось, а боль немного стихла. Он постарался выпрямиться, но искривленное лицо говорило само за себя.

— О, Батюшки, вот беда! Вы доедете хоть?

— Доеду, не переживайте, Светолик Радимович.

— Ну и я поеду! — Владимир улыбнулся, хлопнув Виктора по спине дружеским жестом. — Хорошо встречать старых друзей!

— И точно, вы ведь вместе учились, кажется?

— И служили! Вы уж позаботьтесь, чтобы в дороге чего не произошло!

— Не волнуйся, Владимир, все будет хорошо!