— В следующем году поступишь в Ратибор, и вовсе перестанем видеться.

— Мир… ну ты чего раскисла? Во-первых, я еще никуда не поступил, а, во-вторых, уверен, что-нибудь придумаем. Иначе как мы будем, верно? Разлука на нас пагубно влияет! Вот ты когда дуешься на меня, я места себе не нахожу, потому что день без тебя — для меня тосклив и сер, как октябрьский рассвет.

— Ты сейчас только усугубляешь! Я вот вообще не знаю, что будет в следующем году, и как у тебя там сложится учеба.

— Для тебя я всегда смогу выкроить минутку. Где-то напишу, где-то на каникулах приеду, может, там и между школами можно будет перемещаться. Всякое бывает!

— А если… если ты кого-то встретишь? Тогда тебе точно будет не до меня.

— Где встречу? В Каменном Остроге? — он рассмеялся, хотя понимал, к чему она клонит. Мирослава внимательно посмотрела на друга, не улыбаясь и хмуря брови.

— Хоть бы и там.

— Да там наверняка одни парни!

— Мне жарко. Я хочу на воздух.

— Можем выйти на крыльцо…

Выйдя за дверь на узкое крылечко, друзья попали под порывы ветра, и Избушка повернулась другим боком, чтобы им не задувало под одежду. За дверью избушки слышался голос Третьякова, вновь запевшего припев:

— Солнце уверено в завтрашнем дне

И знает, что жизнь начнется с рассветом.

А я потерялся, и вновь я один,

В тумане ступил на кикиморы след.

Солнце уверено в завтрашнем дне

И знает, что жизнь начнется с рассветом.

А я потерялся, и вновь я один,

В тумане ступил на кикиморы след.

Мирослава, обняв себя за плечи, посмотрела на друга.

— Я видела вас. На том заборчике у костра. Вечером на Коляду.

— Нас?

— Ты знаешь, о ком я говорю. Или она была не единственной за этот вечер?

— Мир… Ну так вышло.

— Не думала, что ты так низко падешь, — Мирослава сделала шаг назад к двери, но Женька не дал ей уйти.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Ты же знаешь, какая она! И ей никто кроме Яромира не нужен! Будешь бегать за ней, а она хвостом вертеть!

— О, Перун, ну поцеловались пару раз! И бегать я за ней не буду! А вот ты, кажется, уже надумала себе непонятно чего!

— Пару раз?! А ты времени зря не терял!

— А разве я не могу гулять с девчонками? Я никому ничем не обязан!

— Ты прав. Гуляй с кем хочешь!

Чувствуя ее обиду, быстро прижал к себе, желая выяснить все до конца, пока игра не зашла слишком далеко. Догадка опалила сознание кипятком.

— Ты что ли ревнуешь меня?

— Больно надо!

— Можешь серьезно ответить?

— Я… — она облизала губы, не думая, что те тут же потрескаются на морозе. — Ты ждешь от меня признания, так?

— Я пытаюсь понять, что происходит.

— Если я это произнесу, нашей дружбе придет конец.

Они замолчали, слушая перезвон гитарных струн, уже не такой надрывный, как прежде. Третьяков не смолкал, играя новую песню. Но теперь слышался смех и воронье карканье, видимо, надолго серьезности Персея не хватило.

— Почему ты так думаешь?

— Потому что сейчас ты либо признаешься мне во взаимности, либо мы сделаем вид, что этого разговора не было, — Мирослава дрожала не столько от мороза, сколько от страха. Боялась взглянуть на него, поэтому смотрела вниз на куриные лапы, стоявшие в сугробе.

Женька ничего не говорил, жалея, что не может сказать ей, что любит. Потому что любил только как сестру, как родную кровь, и готов был пойти на многое, только лишь бы защитить и обезопасить. Но ничего более. И это терзало его. Он смотрел в ее ясные глаза, которые покорили в первый же день знакомства в далеком детстве, но не чувствовал приятного трепета, какое должно было появляться в присутствии возлюбленной.

Дверь открылась, и на пороге показался Полоцкий. Он сощурил глаза и смерил Тихомирова убивающим взглядом, а потом затащил подругу внутрь.

— Ветряную горячку решила подхватить?! Или места для разговора получше не нашлось?!

— Да лучше б и подхватить!

— Пошли Перун на язык типун! Совсем сдурела?

Пройдя за ними следом, Женька все же подошел к задрожавшей в тепле подруге. Она прятала взгляд. Яромир же изучающе наблюдал за ними обоими, понимая, о чем был тот разговор. Только не мог понять его исхода и с нервной дрожью ждал.

— Мир…

Она, грустно улыбнувшись, покачала головой, но все же подошла к другу детства и крепко его обняла, шепча:

— Это все мелочи. Если не взаимно, то это и не любовь вовсе, да?

— Я готов костьми за тебя лечь, — ответил ей Женька, уткнувшись носом в ее волосы. Яромир стоял и не мог сдвинуться с места, слыша каждое слово, хотя чувствовал себя третьим лишним. — Но прости, что не могу дать большего…

Мирослава крепилась, как могла.

— Если сердце не лежит, то ничего не попишешь.

— Откуда ты такая мудрая взялась? — он обхватил ее лицо ладонями а она зажмурилась.

— А чувствую я себя полной дурой.

— Ты самая лучшая, поверь! И готов руку дать на отсечение, ты встретишь свою любовь! Взаимную и сильную! — его взгляд неосознанно метнулся к Яромиру, хотя Женька и не верил в то, что у того могло зародиться в груди хоть что-то чистое и искреннее, ведь его мир насквозь прогнил от жажды власти и гнилой лести. Нет, пусть с представителями фамилии Полоцких ее разведут дорожки по разным сторонам.

— Мы можем сделать вид..?

— Да! Я никому ничего не скажу. И я все еще твой лучший друг. Лучший ведь, да?

— Ты еще спрашиваешь!

Музыка снова сменилась. Ваня отложил гитару, зачаровав ее играть самостоятельно что попроще и повеселее, и встал с места. Стянув с себя свитер, остался в бежевой рубашке, поправил каштановые гладкие волосы и подошел к Иванне. Та стояла рядом с Астрой и Никитой и внимательно слушала их вновь разгоревшийся спор.

— Согласится именинница потанцевать со мной?

Девочка, вздрогнув, уставилась на него во все глаза, но ее волосы все сказали за нее, предательски покраснев. Астра подтолкнула нерешительную подругу к парню.

— Иди, иди! Из Вершинина такой себе танцор! Вань, ты уж покажи ей, как должен танцевать воспитанный ведьмаг!

Третьяков ничего ей не ответил, но протянул руку Иванне, и та осторожно вложила свою ладонь в его. Между ними было выдержано приличное расстояние, чтобы не ставить друг друга в неловкое положение. Она его неосознанно избегала, хотя Ваня не делал ничего из того, что могло бы ее испугать. И это рождало в нем вопросы, не дававшие спокойно пройти мимо или вовсе не думать.

— Еще раз с днем рождения тебя.

— Спасибо.

Она была такой хрупкой, что даже на фоне его истончившихся после воскрешения костей, ее кисти казались болезненно прозрачными. Аристократичными. И он еле касался девочку, чтобы ненароком не сделать больно.

— Ты… — Иванна подняла на него голубые глаза, и Ваня уставился в них, будто в омут. Ощущал нечто маниакальное в себе. Говори. Говори. Не вздумай замолчать. Я хочу тебя разгадать. Что у тебя на уме. О чем ты думаешь. Чем живешь. О, что за навязчивые мысли в голове?! Успокойся, ты ее пугаешь своей рожей!

— Что?

Заметив его чересчур требовательный взгляд, она будто бы сбилась с мысли, но все же собралась:

— Ты очень хорошо поешь! Учился?

— И да, и нет. В детстве со мной занимались преподаватели, но я часто сбегал с занятий.

— Правда? Почему?

— О, для меня это было очень скучно. Музицирование, вокал, фортепиано — все это было наказанием для меня семилетнего!

— И все же уроки не прошли даром. С гитарой ты “на ты”, — ее рука невесомо скользнула по его плечу, укладываясь поудобнее.

— Гитара — это протест! Родители были против.

— О, да ты бунтарь?

— Еще какой! — он рассмеялся, закусив нижнюю губу. Взяв ее руку, легонько покружил вокруг себя, и Иванна, кружась, наградила его счастливой улыбкой. — Кстати, не ожидал встретиться с тобой на медзнахарской практике.

— А я так и думала, что ты запишешься!

— Да?

— Да, мне кажется, что это твое.