У Яромира по спине прокатилась волна холода от голоса отца. Мягкого, что словно перина, умеющего убеждать и делать так, что каждое его слово накрепко оседало в сознании. Опасный.

— Догадываешься о чем?

— О моей женитьбе, вероятно.

— Не совсем.

Повисло молчание, в котором Яромир, опустив глаза на до блеска начищенный паркет, даже не пытался сам додумать что-то за отца. Рано или поздно все узнается, а пока неосознанный страх, передаваемый волчьими инстинктами, заставлял тело мелко дрожать.

— Ты же понимаешь, что каждое произнесенное слово имеет свой вес?

О, еще как.

— Да, отец.

— И что каждый поступок тянет за собой волны из последствий?

— Да, отец.

— А мне в последнее время кажется, что ты этого не осознаешь в полной мере. На деле я признаю, что в этом есть доля моей вины. После твоего рождения мне было… некогда заниматься твоим воспитанием. Я уже не молод, а в моих руках целая империя. И Владимир был слишком мал, когда на него упала забота о тебе. Не справились и няньки.

Борислав Мстиславович смотрел на сына, а тот невольно задумался: зачем отец говорит ему эти истины?

— Твоя мать… Злата… — император произнес имя давно почившей жены, а Яромир ощутил, как разлилась слабость в ногах.

Никогда прежде отец не говорил с ним о матери. Даже тогда, когда он был совсем маленьким и задавал логичные для ребенка вопросы: где же его мама? Борислав всегда замолкал, мог и вовсе наказать за детскую безрассудность и несдержанность. Так уже к пяти годам Яромир усвоил: тема матери, которая давно умерла, была под строгим запретом. Лишь единожды, когда ему уже исполнилось восемь, в день его рождения — двадцать девятого февраля — отец, пребывая в плохом расположении духа, сказал:

— Это не только твой день рождения! Но и по твоей милости годовщина гибели твоей матери! Нечего тут праздновать!

Слова, сказанные с горечи, стали кровоточащей язвой, которая с годами никак не могла зарубцеваться. Чем ближе подступал февраль, тем сильнее ныло под грудиной. Вина поселилась в детском сознании и с годами только укоренялась, становясь неотделимой от парня.

Император задумчиво смотрел на сына, но будто видел в его глазах кого-то другого. Другую. Ту, которой больше нет.

— Она очень ждала твоего появления. Имя, которое ты носишь… На нем настояла Злата.

Яромир не смел издать ни звука, чтобы услышать хоть что-то о той, которая подарила ему жизнь. О той, которая не успела напитать его материнским теплом. Мама. Это слово казалось ему чуждым, но было таким тайноведным, что страшно даже нашептать его.

— Я помню, как она говорила, что мечтала о большой семье. Наверное, материнское сердце ей подсказывало, что родится третий сын. Однако оно молчало о скорой кончине, которая пришла в тот миг, когда ты издал свой первый крик. Точнее… Вой.

Голова закружилась, а звуки исчезли. В ушах билось бедное сердце, гоняя по жилам горячую, проклятую кровь.

— Я… — он сглотнул, чтобы горло, которое пересохло, перестало першить. — Я родился волком?

— Волчонком.

— Но… Разве в ту ночь было полнолуние?

— Да. Это предсказывали звездологи. Редкое явление — два полнолуния в феврале. Ты должен был родиться позже, в марте, но внезапные схватки застали нас врасплох.

В тот день, его еще называют Кощеевым, шла метель. Такая, что через пару метров уже ничего нельзя было увидеть. Медзнахарь и ее помощницы прибыли быстро, благо маглокация сокращает любые расстояния. Роды оказались мучительные и долгие. Больше двадцати часов Злата истощала резервы своей магии на восстановление собственного здоровья. Лишь пила воду, поскольку любые зелья ее организм не принимал.

Главзнахарь Златогорской больницы, помню фамилию: Костогорова, специалист с большим опытом. Она делала все, что от нее зависело. Я слышал переговоры медзнахарей — роды шли не по плану, но никто ничего не мог сделать, ведь такой процесс не обратишь вспять. Меня уверяли, что женский организм, тем более наделенный ведовской силой, справится сам. Ведь все заложено природой, да и роды были не первые. А ведь Злате в тот год исполнилось сорок пять! Даром что разница между вами троими была в десятилетие!

Лишь к ночи непроглядная метель наконец улеглась. Ветер перестал гудеть за окном, прекратив задувать во все щели утепленных заклинаниями и амулетами окон. Горели печи, треща поленьями, и дома ненадолго стало тихо. Затишье перед страшной бурей. Я, сидя у Златиной постели, был измучен, но моя усталость и рядом не стояла с тем, что испытывала она сама. Изможденная и обезвоженная, мучилась с бесконечными болями, а роды так и не начинались. Но вот тучи, черной громадиной заслонявшие небо, порвались под натиском бледной луны, и первый лунный луч проник в ее личные покои. Длинная дорожка белого света коснулась бледной кожи, и Злата закричала так, что у меня встали дыбом волосы. Началось.

Император замолчал, будто заново вернулся в ту роковую ночь. Хрустальные люстры стали светить тише, и Тронный зал погрузился в глубокие сумерки. Настольный кристалл на рабочем столе отбрасывал желтую тень на бледное лицо мужчины, заново переживающего главную потерю своей жизни. Яромир молча слушал, не шевелясь и дыша через раз. Ему было страшно. Страшно до жути услышать окончание этой истории, которую он уже знал, но слышал впервые. Стоял на нетвердых ногах и дрожал, как кленовый лист на ветру.

Будто опомнившись, Борислав Мстиславович заговорил вновь:

— Меня вывели из комнаты. Уж не помню как я дошел до своего кабинета, а там Ярослав и Владимир. Одному двадцать, другому десять, но оба зареванные, испуганные и знающие исход этой ночи наперед меня самого. Минуты длились вечно, но всему приходит конец. Как хорошему, так и плохому. В кабинет постучали, и главзнахарь попросила меня пройти с ней. Помню, что она молчала всю дорогу до покоев жены, а я не смел задать тот самый вопрос, который крутился у меня на языке. Когда мы дошли, она тихо отворила дверь, я прошел внутрь и замер от неясного звука. Тонкого и непривычного, не похожего на детский плач. Даже не придал значения сначала.

— Ребенок… он жив? — спросил я, но признаюсь, думал, что это не так. Слишком было тихо: ни плача, ни кряхтения, ни суеты медзнахарей. Ни-че-го.

— Жив, — ответила медзнахарка и отступила в тень.

Я подошел ближе к постели Златы и заметил пятна алой крови на чистых, явно замененных перед моим приходом простынях. Она тяжело дышала, мокрая и бледная, с пролегшими синяками под глазами: карие радужки ее, казалось, при свете ламп и свечей отливали желтым, словно янтарь на солнце. Она держала нашего ребенка, завернутого в одеялко, и я малодушно выдохнул, поверив в благополучный исход.

Злата подняла на меня взгляд и тихо произнесла:

— Это самый необычный ребенок на свете, Борислав! Имя его... Яромир.

И ее глаза закрылись, а дыхание остановилось. На руках моей любимой женщины, завернутый в теплое одеяло, поскуливал маленький, пока еще слепой волчонок, который первым учуял приближение чужой смерти. Ты, Яромир, протяжно завыл, когда сердце твоей матери перестало биться. И в ту ночь я знал, что как прежде уже не будет. Еще не ведал, какое бремя легло на наш род.

Призраки прошлого крепкими тисками обхватили горло, и Яромир едва не задохнулся от ужаса. Отец смотрел на него с высоты подиума, медленно поднимаясь на ноги.

— Почему я родился уже проклятым? — Яромир еле решился задать этот вопрос, потому что все услышанное казалось ему нереальным, будто страшной сказкой на ночь. Оно попросту не могло уложиться в голове вот так запросто.

— Имеет ли это сейчас значение?! — отец поднялся на ноги и медленно вышел из-за стола. Голос его, бархатистый и размеренный, сквозил стальным холодом. — Важен итог!

— Но…

— Ты отнял жизнь у своей матери! Разве что-то может сгладить вину?!

Кровь отлила от лица, и вновь в ушах загрохотало сердце, которое не выдерживало словесные атаки обвинителя. Однако он смог произнести срывающимся голосом: