— Я ведь не специально! Разве в том моя вина, что я таким родился?

— Твоя вина в том, что твоя мать отдала за тебя свою жизнь, а ты позоришь ее своим поведением!

Переплетение причин и последствий совершенно выбили из парня моральный дух. Император продолжал нагнетать:

— Твоя вчерашняя выходка — непозволительна! Если твоя совесть вообще существует, сделай так, чтобы твоей матери не было за тебя стыдно!

— Я не хочу жениться, отец.

— Твое счастье, что София созналась в том, в чем ты ее прилюдно обвинил! Помолвка пока отложится. До тех пор, пока выясняются все обстоятельства. Хотя как по мне, так все это сущий пустяк. Поженитесь, родите наследника, а там можете делать что хотите и с кем хотите!

— Я так не хочу. Это мерзко.

— А я хочу, чтобы ты повзрослел! Раз за разом вся семья только и делает, что подметает за тобой следы! Твои неконтролируемые обращения — это наше семейное проклятье, которое мы все на себя приняли! Не пора ли начать отвечать за свои деяния, Яромир?

Борислав Мстиславович медленно спустился по нескольким ступеням к сыну и внимательно вгляделся в его лицо: бледное и потерянное. Яромир, посмотрев в ответ, с тихим отчаянием спросил:

— Может, проще избавиться от меня? Чтобы я не мешал всем спокойно жить?

Секунда, и вспышка боли пронзила тело, колени подогнулись, и он уперся ладонями в пол, задыхаясь от спазма в легких.

— Я сам решу, когда и как мне от кого-то избавиться. Твоя очередь еще не пришла.

Яромир сжал зубы, чтобы не застонать, потому даже не заметил, что уже лежит на полу, хватая воздух ртом.

— Я не знаю, хотя догадываюсь, какие мысли в тебя может вливать моя мать. Поверь, она преследует свои интересы, а ты — очередная пешка в ее личной игре! Я не хотел, чтобы на тебя оказывалось влияние рода Юсуповых, хоть и сам наполовину выхожу из него.

Болевая хватка ослабла, и получилось прошептать:

— А в твоей игре я разве не пешка?

— Ты — сопливый щенок!

Боль добралась до головы, и Яромир едва не закричал. Ему казалось, что тело, давно привыкшее к боли во время обращений, сейчас же вовсе разорвется на части. Внутри все горело. Но силы были. У него оставалось право на жизнь, каким бы не родился! Есть право выбора!

— Ты будешь все делать так, как хочу я! — будто читая его мысли, сказал император, нависая над собственными сыном. — Сопротивляйся! Возьми под контроль боль! Возьми власть хоть над моими чарами, раз не способен обуздать свое проклятье!

Пытаясь встать, Яромир оперся дрожащими руками о паркет, как заметил, что пошла кровь из носа. Тело трясло, но не так, как при обращениях. Там его волк рвался наружу, жаждал свободы, ликовал. Сейчас он забился в угол и жалобно скулил при виде нависшего над ним сильного медведя.

— Слабак. Если ты мне понадобишься, я за тобой пришлю. Сергей не так прост, как может показаться, поэтому может отказаться от заключения брачного договора с тобой. Ты, уж извини, ничего не можешь дать их семье. Ни таланта, ни силы. Ни-че-го. Но все же ты мой сын, а, значит, какая-никакая власть в твоих руках есть, а Мирским и она может пригодиться. А я благодаря этому возьму их под свой контроль, — кажется, император вовсе забылся, проговаривая мысли вслух, потому как вряд ли старался донести это до ушей сына. Тот тем временем встал, чувствуя физическое облегчение после того, как отступила боль, но ощущая себя полным ничтожеством. Тем, кто ничего из себя не представляет. Тем, кто только и умеет, что приносить лишения в чужие жизни.

— Я могу идти? — голос сипел от перенапряжения связок, а по подбородку капала густая кровь. Он безуспешно пытался остановить ее, но та не поддавалась.

— Узнаю, что ты после этого разговора общался с бабушкой — лишение фамилии тебе покажется каплей в море начавшегося в твоей жизни бедствия! Уходи с глаз.

Яромир развернулся и пошел к двери, которая открылась, как только он приблизился. Окровавленный, с покрасневшими глазами и мертвенно бледный — таким предстал перед гвардейцами и откуда-то взявшимся Владимиром.

— Твою рать! — тот подхватил пошатнувшегося брата под руку и быстро осмотрел увечья. Что он думал по этому поводу — было не ясно. Обхватив брата за локоть, быстрым шагом повел прочь. Лишь через пару залов усадил на мягкую скамейку, и заговор полился с его уст четкий и быстрый: — Сила нечистая огнем сварожим испепеляется! Мертвой водой заливается! Боль тела и души прекращается, а раны краями сшиваются! Пускай все хвори та вода вымывает! Пускай все силы назад возвращает! Пусть кровь боле не льется на землю! Словам — ключ, а магии — замки!

Минута, и кровь остановилась окончательно. Вытерев кое-как платком лицо, Яромир поднял глаза на брата. Тот сидел на корточках напротив, не спуская взгляда.

— Ну ты как?

— Нормально.

— Оно и видно… Ладно, поехали.

— Куда?

— Куда надо.

Вскоре они спустились по безлюдной в праздничный день Парадной лестнице и вышли на улицу: сырую, но прохладную, и легкие благодарно приняли порцию не очень чистого, зато не спертого воздуха. Экипаж уже ждал, и вскоре кони браво везли карету по улицам Петербурга. Яромир отметил, что они проехали мимо Петропавловской крепости, где сейчас располагалась штаб-квартира Ратибора. И лишь когда спустя несколько минут кони остановились, узнал дом Бенуа, известных в начале прошлого столетия архитекторов. Фасад украшали барельефы в виде медальонов, женских и львиных масок, лепнина с витиеватым растительным орнаментом, пилястрами. Фриз с греческим меандром — непрерывной линией, повторяющей свои изгибы — символизировал вечность. Пятиэтажное светло-серое здание в стиле неоклассики встретило их безрадостно и почти безлюдно.

Подъехав со стороны Каменноостровского проспекта, им открылась колоннада из красного мрамора, соединяющая собой два здания. Во дворе стояли припаркованные машины, а небольшой фонтан, установленный посреди двора в окружении деревьев, в это время года ожидаемо не работал.

Владимир первым вышел из кареты, сразу направившись к парадной. Яромир, не задавая никаких вопросов, шел следом. Крапал мелкий дождь, но накидывать капюшон на голову не стал. Плевать. На душе становилось так гадко, что уже не было дела до физических неудобств. Хотя что-то и, правда, было не так: будто магия вместе с силами утекала. Глядя себе под ноги, где в лужах плавали старые листья и какой-то мусор, он прошел следом за братом.

— Ты снова отцу перечил? — тихо спросил Владимир, когда они вошли в теплую парадную, достаточно скромную по меркам старого Петербурга: белые стены, кованые черные перила, на полу мозаичная светлая плитка. — Я же каждый раз тебя прошу молча внимать, а не спорить!

— Он говорил о… маме.

Яромир прошел мимо остановившегося на ступеньке рядом с братом, пристально на него глядевшего.

— И что ты узнал?

— Все.

— Послушай, в том, что произошло, нет твоей вины…

— Есть! Мне об этом четко дали понять, ясно?!

Владимир тяжело вздохнул.

— А кровь откуда, если разговор был о маме?

— Догадайся. Будто ты после разговоров с ним выходишь живой-здоровый.

Поднимались до третьего этажа они молча. Кровь кипела у обоих, поскольку в их семье разговоры о матери были под семью замками. Одно слова “мама” могло выбить из колеи каждого Полоцкого. Яромир так и вовсе услышал всю историю впервые, и то, что услышал — повергло его в темные пучины самобичевания.

Нажав на кнопку звонка пальцем в перчатке, Владимир тут же снял их и засунул в карман зимнего служебного ферязя. Щелкнул замок, и дверь открылась.

— Ну наконец-то! — Рогнеда показалась на пороге квартиры, внимательно оглядывая двух братьев, что были чернее тучи. — Вы долго. Что-то пошло не по плану?

— Как всегда, — ответил ей Владимир и шагнул внутрь. Яромир, пока не понимая, зачем его сюда привезли, прошел следом, и дверь за ним закрылась.

Встретила их просторная прихожая с бордовыми обоями и широкими потолочными белыми плинтусами. На входе стояла длинная оттоманка, обшитая серым велюром, а в углу рядом с тумбочкой — высокий фикус. Прямо напротив оттоманки явно рабочий камин: невиданная роскошь для питерских квартир, хотя уже и не такая необходимая, особенно для ведьмагов. Владимир скинул верхнюю одежду на вешалку и, уже направляясь внутрь квартиры, обратился к Рогнеде: