— Родослав. Вы вторые, — и направился в свои личные покои в Большом дворце. Яромир, разочарованно выдохнув, посмотрел в окно на парк, такой серый и безлюдный. Ни единой снежинки. Мрак. Как на улице, так и на душе, и он не знал, как с этим справиться в одиночку.

ᛣᛉ

Что-то было не так. В легких закончился воздух, и дыхание сбилось. Будто чьи-то цепкие огромные когти вцепились в грудь, норовя содрать кожу сразу после того, как дракон выбросил свою жертву в свое гнездо. Как же тяжело дышать! Очередной вдох дался нелегко, и казалось, что приходится бороться за каждый новый глоток такого желанного кислорода.

Тут она резко открыла глаза и увидела перед собой огромный черный глаз. Он моргнул, и в следующее мгновение квартира наполнилась девчачьим визгом, смешанным с еще одним: басовитым и каркающим. Персей, стоя у нее на ребрах, смотрел на девочку округленными глазками-пуговками и орал во все горло прямо ей в лицо. Мирослава села в скрипнувшей пружинами постели, пытаясь отдышаться, и столкнула с себя птицу.

— Совсем сбрендил, чучело пернатое?!

— Ты спала неспокойно, я решил проверить, не померла ли! И сама ты чучело лохматое!

— Я чуть не задохнулась! Ты бы мне еще нос клювом зажал, точно бы померла! Ох…

— В следующий раз так и сделаю! Напугала до чертиков! — он поскакал по одеялу и взлетел на кованую спинку белой кровати.

— Я?!

— Ты!!!

— И чего орем? — в комнату заглянул Михаил, смотря на дочку и ее фамильяра поверх очков и пуская внутрь полоску света.

— Иваныч, да вот добудиться не могу нашу спящую красавицу! — каркнул Персей, указав на девочку лапой. Лохматая и заспанная, Мирослава снова укрылась одеялом. От ткани приятно пахло кондиционером, который мама любила использовать для стирки.

— Душа моя, правда, вставать пора! — Михаил присел на край кровати. В комнате горел ночник, разгоняя вечернюю серость. Погода в Санкт-Петербурге была как обычно пасмурная. Похоже, в этом году снега петербуржцы не дождутся. Крапал дождь, негромко барабаня по подоконному выступу неритмичную мелодию, нагоняющую апатию и сонливость.

— А сколько время? — приглушенно спросила девочка, уткнувшись лицом в мягкую подушку.

— Да уже вечер почти миновал, дочь. Наши старшие женщины все к новогоднему столу готовят. Слышишь ароматы? — он погладил дочку по спине поверх одеяла. — Лично у меня уже слюнки текут, а ты так вообще несколько дней толком не ела!

— Как уж тут не слышать запах жареной в духовке курицы с чесноком! — сказано это было немного саркастично, но скорее из вредности, чем от желания нагрубить.

— Тогда поднимайся! Или будешь в пижаме Новый год встречать?

— А если и так? — она привстала на локтях, выглядывая на отца из-под одеяла. Загорелый, с выцветшей бородой и поредевшими светлыми волосами, он широко улыбался, глядя на нее в ответ.

— Ну знаешь, как говорят? Как встретишь Новый год, так его и проведешь! Ты хочешь весь год ходить не пойми в чем, еще и лохматая? — мужчина потрепал ее по волосам, и девочка мотнула головой.

— Зато в комфорте, пап!

— Ну как знаешь.

Отец никогда не был заядлым спорщиком, вот и сейчас отступил, не желая принуждать любимую и единственную дочку к тому, что она не хочет. В любом случае — для этой роли больше подходила его жена и мать Мирославы. Будто прочитав мысли мужа, в дверях комнаты появилась Ольга — миловидная блондинка невысокого роста, на которую была похожа Мирослава. Но сама девочка считала, что гены папы оказались сильнее, поэтому мамина хрупкость и миниатюрность ей не достались, уступив папиной широкой кости и круглому лицу. Из кухни послышались праздничные мелодии из советских фильмов, издаваемые телевизором. Оценив всю ситуацию цепким взглядом, Ольга щелкнула выключателем, и люстра озарила небольшое и уютное помещение, с завешенными постерами стенами, белым электрическим светом.

— Ну мам! — застонала Мирослава, снова прячась под одеялом.

— Ничего не знаю, дочь! Бабушка сказала, что зелья помогли восстановить твой энергозапас, что бы это не значило! Так что хватит волынить! Ой, бардак у тебя тут, конечно! Миша!

— Да, свет очей моих? — Михаил встал с кровати, направляясь к двери.

— Ты тоже какой-то весь мятый! Эту рубашку давно пора выбросить!

— Так, стоп-стоп-стоп! Рубашку мою не троньте, Ольга Кузьминична!

Женщина, сама одетая как с иголочки в новый домашний костюм из вельвета вишневого цвета, прищурилась, хитро глядя на мужа.

— Вы, Михаил Иванович, стали похожи на аборигена. Африканского аборигена!Побрился бы что ли! А рубашку снимай, ей давно место на мусорке! — она протянула руку с идеальным красным маникюром, и Михаил вздохнул. Оглянулся на дочку, наблюдающую за этой сценой, и качнул головой, будто говоря: “А это все из-за тебя, Мируся!”. Сняв и вручив рубашку жене, вышел из комнаты, закрыв за ними дверь.

Неприлично долго молчавший Персей прочистил горло и, взлетев, подцепил когтями край одеяла и стащил его с девочки под свой же крик:

— Вставай, убивца еретников!

— Почему я не слышу уважения в твоем голосе?! А ну, отдай! — она вскочила на ноги, и в этот момент одеяло спланировало ей на голову. Скинув его на кровать, мотнула головой, чтобы распущенные волосы не лезли в глаза. — Ты что, эфиры смотрел?

— Смотрел!!

— Да? И где это?

— Не твое дело! Лучше б не видел вашего позора!

— Ты допросишься, я тебя на улицу выгоню!

— Больно страшно!

Спрыгнув с кровати на старый паркет, взобралась на подоконник и распахнула оконную створку. В комнату ворвался сырой ветер, моментально пробравшийся под ткань пижамы, ставшей за год немного короткой в щиколотках и рукавах, а еще узкой в груди и бедрах.

— Так, давай, лети кабанчиком!

— Нет, я в Подгорье намерзся. Дай отогреться в вашей питерской коммуналке! — он бочком двинулся по разным поверхностям к двери: с люстры спрыгнул на спинку кровати, перелетел на тумбочку, уронил несколько цветных карандашей, снова взлетел, и от взмаха его крыльев на пол к карандашам полетели исписанные листы.

— Коммуналке?!

— Именно! Шумно, как в теремке, даже уголка себе не найду! Отовсюдова гонят!

— У, как запел, оглоед!

— Может, откроешь мне дверку, Мирочка? — хитро проворковал ворон, дергая ручку, но та не поддавалась.

— Да господи!

Уже захлопнув за ним дверь, вернулась в постель, но сон больше не шел. К слову, хоть усталость все еще одолевала тело, мысли в голове обрели ясность. Дома она пробыла уже почти четыре дня, каждый из которых дался ей нелегко. После того, как они вернулись из Мертвого леса, их отвели в медзнахарские палаты, где целители проверили каждого на повреждения, влили восстанавливающие зелья и попросили немного побыть там.

Лежа на больничных койках поверх лоскутных одеял, они молчали. Каждая команда занимала свою палату: видимо, организаторы решили пока не давать пообщаться соперникам друг с другом. Тишина затягивалась, но никто не произносил ни слова. Еще по пути сюда Тихомиров, принявший свой проигрыш, поблагодарил каждого за помощь и проявленное мужество. Никита и Ваня, настроение у которых тоже упало из-за ускользнувший из рук победы и превращения Яромира, которого сразу заперли в клетке, только кивнули.

В итоге Мирослава, вздохнув, закрыла глаза, решив отдохнуть, и открыла их уже дома. Бабушка сидела на ее кровати, а на тумбочке стояли несколько баночек с зельями и мазями, которые горько пахли травами. Голова ничего не соображала, и не было сил даже ворочать языком. Сон заманивал в спасительное царство Морфея, где не было ни еретников, ни оборотней, а Нави так и вовсе не существовало.

Из обрывков разговоров и воспоминаний после коротких пробуждений поняла, что всех участников Морной сечи отправили сразу по домам, поскольку скоро начинались каникулы, а им необходимо было время на восстановление магических резервов. Навь отлично умела вытягивать силы. А дома, как известно, и стены лечат. Радовало, что родители прилетели из своей командировки только спустя, кажется, два дня после окончания первого испытания. Они не застали дочку в том бессознательном состоянии, из которого пришлось вытаскивать внучку бабушке. Ей доверили делать это без помощи медзнахарей, поскольку когда-то она сама работала в медзнахарском госпитале Златоргорска.