— Именно, — говорит она. И звучит так, будто действительно это имеет в виду. А мне это, опять же, нравится гораздо больше, чем должно бы.

Адам смотрит на нас с такой злобой, что мне впору расхохотаться. В своём дурацком рождественском свитере с бубенчиками, в зелёной шапке, которую Элизабет велела надеть (ради «моды», видимо), и с очками, съехавшими на бок, он до боли напоминает мне сцену с Праздника у Ктограда из «Гринча — похитителя Рождества».

— Ой, чуть не забыл про печенье, — говорю я, протягивая руку вглубь кладовки и доставая поднос с верхней полки. Затем смотрю прямо на Мэдди:

— Ну что, пойдём к остальным, любовь моя? Пора раздавать твоё потрясающее печенье.

Мэдди смеётся легко, по-настоящему.

— Ты хотел сказать наше потрясающее печенье, милый.

Лицо Адама становится таким красным, каким я его ещё никогда не видел, и на миг я даже искренне волнуюсь за его давление. Но в следующую секунду он резко разворачивается на каблуках и выдает предельно зрелое:

— Хмпф…

Пока мы идём следом за Адамом обратно в столовую, я улыбаюсь самодовольно, а Мэдди выглядит одновременно гордой и готовой провалиться сквозь землю.

— Простите за задержку, но обещаю это того стоило.

Забавно наблюдать, как она краснеет, когда все вокруг ахают и охают, разглядывая её печенье. А восторг заслуженный, печенье и правда потрясающее. Она сумела передать невероятные детали: мой пряничный человечек в майке с номером 19 и на коньках, у Дот — блузка и аккуратный низкий пучок, у мистера Грейнджера сигара в руках, а у Джека татуировки на руках и топор наперевес.

А у Элизабет огромное коричневое пятно на кофте и блёстки в сахарной глазури, имитирующей волосы. Возможно, я немного поспособствовал этому образу.

Мэдди берёт пряничную копию себя, задумчиво проводит пальцем по её рту. Почти так же, как я совсем недавно провёл пальцем по её губам. На её лице появляется отстранённое выражение, взгляд мечтательный, затуманенный

Похоже, она надавила слишком сильно, потому что бормочет:

— Ой… Смазала помаду.

Я бросаю на неё многозначительный, горячий взгляд и с удовлетворением замечаю, как в её зелёных глазах снова сгущается темнота.

— Вот на такое выражение лица я бы хотел смотреть почаще, — тихо говорю я.

МЭДДИ

И этот рождественский день, как то волшебное Рождество, когда мне было шесть, становится всё лучше и лучше с каждой минутой.

После горячей сценки с Себом в кладовке (да, никогда бы не подумала, что скажу такое вслух) я чувствую прилив уверенности. Уверенности в себе. Уверенности в том, как меня должны и могут воспринимать в моей собственной семье.

Настолько, что, когда мама отводит меня в сторону после позднего завтрака, я уже готова.

Я стою на балконе, потягиваю имбирно-лимонный чай и любуюсь заснеженным пейзажем, словно сошедшим с рождественской открытки. Хотя, если быть честной, в голове у меня совсем не снег.

Я вспоминаю, как Адам с недоумением смотрел на пряничного человечка с двумя сломанными ногами, которого я ему преподнесла и в которого Себ явно вложил особое настроение. Именно в этот момент мама выходит на балкон.

Она подходит ко мне, облокачивается на деревянные перила и переводит взгляд туда же, куда смотрю я. На поляне возле дома Себ и Джакс колют дрова.

Погодите, я что-то говорила про красоту снега?

Да нет, врала.

Смотреть на Себа зрелище ещё то. Каждый раз, когда он замахивается топором, мышцы под его свитером напряжённо двигаются, а лицо сосредоточено, как у воина перед битвой. И с каждым его движением в животе у меня порхают бабочки, пробиваясь аж до горла. Мужчинам вообще не положено быть такими обескураживающе красивыми. Да и никому, если уж на то пошло.

Он легко расщепляет очередное полено, вытирает лоб рукавом и что-то говорит Джаксу в клетчатой рубашке. Тот смеётся.

— Он и правда, что надо, — говорит мама после нескольких секунд молчания. — Профессиональный спортсмен с лицом с обложки. Уверена, он нарасхват.

— Ещё бы — мечтательно отвечаю я. И весь мой-мой-мой…

Ну, по крайней мере пока.

Но сейчас Рождество. Об этом можно подумать позже.

Мама скрещивает руки на груди.

— Так что, Мэделин. Где подвох?

Я нехотя отрываю взгляд от божественного Себа и перевожу его на мать. Почему-то на ней нет пальто, но помада идеально сочетается с кардиганом. На шее и запястьях жемчуг. На ногах туфли на каблуках.

Она выглядит с иголочки, и как будто готова к бою. Я уже начала удивляться, почему она до сих пор меня не атаковала, но теперь понимаю — выжидала подходящий момент. Себ и Джакс, мои главные союзники, далеко и заняты.

— Никакого подвоха — спокойно отвечаю я.

— И ты правда хочешь, чтобы я поверила, будто ты внезапно счастливо влюблена и замужем, когда всего месяц назад ты рыдала в трубку при одной мысли о том, чтобы взглянуть на Адама после… того, что ты с ним сделала?

— Что я с ним сделала? — чуть не задыхаюсь я.

— Ну конечно. Это был ужасный, ребяческий поступок и на телевидении, на глазах у всей страны!

— Мама, — я шиплю — он меня унизил. На глазах у всей страны.

— Ну пожалуйста, — она отмахивается. — Если бы ты не давила на него так, как давила, вся эта история с той глупой девицей закончилась бы быстро. Едва начавшись. И ты бы давно была с кольцом на пальце.

Я смотрю на неё.

На первый взгляд, она выглядит внушительно. Как неприступная крепость.

Но с новой точки зрения, которую я только недавно обрела, я начинаю видеть больше. Возможно, впервые в жизни.

Я замечаю, как помада чуть расплылась по морщинам у губ. Как у колготок зацепка у щиколотки. Как пудра не совсем скрывает капилляры на щеке.

Моя мать глубоко несчастна. Она годами живёт в браке без любви ради статуса. И по этой же причине проводит Рождество с семьёй бывшего парня своей дочери, наблюдая, как Элизабет сидит на моём бывшем месте за столом.

Место, которое мне уже больше не нужно. Но мама цепляется за него изо всех сил. И не отпустит, пока не остынет.

Мне становится жаль маму.

— Папа тебе изменяет? — спрашиваю я тихо, вслух произнося то, что, кажется, всегда знала где-то в глубине души. — Именно поэтому ты оправдываешь Адама?

Она смеётся. Этот смех насмешка.

— «Изменяет» — какое грубое слово! Я просто закрываю глаза на… увлечения Ричарда. А взамен сохраняю своё положение жены.

— Ты имеешь в виду доступ. Связи. Светское общество. Его деньги.

Мама фыркнула и отвернулась, будто ничего не слышала.

— А ты не хочешь быть влюблённой? — настаиваю я.

— Не будь наивной, Мэдди, — холодно отвечает она, по-прежнему не глядя на меня. — Любовь не всегда главное в отношениях.

Я думала, что готова к этому разговору. Но, возможно, к разговору с моей матерью невозможно быть готовой по-настоящему. Её броня слишком крепка, а боевой опыт слишком богат.

Всё, что я могу, это покачать головой. Я слишком долго жила, пытаясь соответствовать её ожиданиям. Слишком долго подстраивалась под то, каким хотел меня видеть Адам, что совсем забыла подумать, а чего же хочу я.

В голове всплывают слова Себа:

«Ты заслуживаешь, чтобы тебя берегли. Заслуживаешь уважения. Заслуживаешь, чтобы все эти люди смотрели на тебя с восхищением. И я здесь, чтобы помочь тебе получить всё, что ты достойна иметь.»

Я чувствую, как его уверенность во мне становится моей собственной. Я разворачиваюсь к матери лицом, выпрямляюсь во весь рост и смотрю ей прямо в глаза.

— Что ж, мама, похоже, у нас с тобой совсем разные приоритеты, когда речь заходит об отношениях.

Мама сжимает челюсти, чуть отшатнувшись кажется, её немного ошарашил мой ответ. Что справедливо. Я и сама не помню, когда в последний раз противостояла ей вот так, открыто.