Именно потянувшись — старушка ростом не больше полутора метров. С аккуратно собранными в пучок седыми волосами, в блузке с пуансеттией посреди зимы и очками в красной оправе она вполне могла бы потягаться с самой госпожой Клаус.

Разве что немного поддатая госпожа Клаус…

Допив остатки пряного глинтвейна, Дот пускается в рассказ о том, что игра «найди огурец» (название, с которого я не мог не усмехнуться) — рождественская традиция в Германии, и семья играет в неё каждый год, чтобы почтить немецкое наследие.

— Кто первым найдёт игрушку в виде огурца на ёлке, получит первый подарок на Рождество и удачу на весь следующий год!

Я киваю.

— Понял.

Звучит безумно. Но не более безумно, чем всё остальное, что происходило в последнее время.

Элизабет тоже кивает, поправляя своё чёрное обтягивающее мини-платье, в которое переоделась к вечеру. Затем она бросает взгляд на Мэдди и с демонстративной собственнической нежностью кладёт руку на руку Адама. Адам в это время тяжело вздыхает и весь рассказ бабушки демонстративно изучает свои кутикулы.

Я с удовлетворением отмечаю, что кольцо на пальце Элизабет и вполовину не так впечатляет, как у Мэдди. Украшение Элизабет — типичное «дорого-богато», как будто его выбрали по шаблону для женщины с «дорогим вкусом». А кольцо Мэдди — оно как она сама — необычное, искрящееся, красивое и по-настоящему особенное.

— Раз, два, три… поехали! — восклицает Дот, и вся компания бросается на поиски огурца.

Честное слово. Такого не придумаешь нарочно.

Настоящая, живая девятиметровая пихта Дугласа, выгодно подчёркивает высоту потолков в домике. Искать зелёный огурец среди ветвей, украшенных множеством игрушек и огоньков, оказалось сложнее, чем я думал.

И куда более азартно. Мэдди ползает по полу на четвереньках. Мистер Пламли, кажется, в буквальном смысле слова швыряет украшения через всю комнату. А мамочка Мэдди, вся такая сдержанная и благовоспитанная, запуталась в гирлянде и (что особенно весело) вопит: «Копай глубже, Ричард!» своему мужу.

Но я парень спортивный, по жизни и в соревнованиях, так что с радостью вливаюсь в этот хаос. В отличие от Элизабет, которая смотрит на всё происходящее так, будто наступила в коровью лепёшку — нос морщит, подбородок задрала.

— Ну же, Лиззи, присоединяйся к веселью! — кричу я, используя своё преимущество в росте и заглядывая в верхние ветви. Судя по лицу, она как раз из тех «Элизабет», которые терпеть не могут, когда их зовут Лиззи.

— Ага, Лиззи, задействуй мышцы, — добавляет Адам, хлопая по веткам и ощупывая ёлку своими шаловливыми руками.

— Я лучше воздержусь, спасибо, — фыркнула Элизабет.

В тот же момент, когда я замечаю блестящий зелёный шарик, к нему тянется и Адам.

Наши руки касаются украшения одновременно.

— Нашёл! — восклицает он, его пальцы первыми прикасаются к игрушке, но моя рука уже обхватывает “огурец”, опережая его на долю секунды. Я держу эту нелепую вещицу, но Адам всё ещё продолжает тянуться к ней. Я решаю отпустить и отступаю на шаг, приподнимая брови в немом вопросе: серьёзно, мужик?

— Себ был первым, — замечает Мэдди.

— Я был первым, — бурчит Адам с видом обиженного ребёнка, сжимающего в кулаке игрушку в виде огурца.

— Нет уж. У тебя просто медленные рефлексы, мальчик, — весело смеётся Дот. — Себастиан тебя обошёл. Может, с Мэдди он и пришёл вторым, зато с огурцом был первым, это точно. Теперь это огурец Себастиана.

Я нахожусь в этом домике всего пару часов, а у меня уже есть надёжный союзник, бабушка Адама.

Адам нехотя протягивает мне игрушку, но я останавливаю его:

— Всё в порядке, оставь себе, — говорю я тем же тоном, каким разговаривал с Аллегрой, девочкой, ненавидящей хоккей, на благотворительной ёлке.

— Но это же твой огурец, Себ, — говорит Мэдди с лёгкой улыбкой, будто понимая, что теперь преимущество на моей стороне, а моя показная невозмутимость выставляет Адама мелочным и смешным.

Мне хочется снова увидеть эту её улыбку. Потому что этот тип её ранил и унизил. Чёрт побери, на всю страну. Может, она и моя “временная жена”, но никто не смеет обижать тех, кто мне дорог. Никогда.

Я выразительно смотрю на крошечную трёхдюймовую игрушку в кулаке Адама:

— Нет, это определённо огурец Адама.

Элизабет ахает, Адам слегка теряется, а Мэдди сдавленно прыскает от смеха, не ожидая такого. Окрылённый этим, я обнимаю её за плечи и целую в макушку.

— Ну что ж, раз игра окончена, пойдём выпьем?

Мэдди кивает, глядя на меня так, будто я для неё звезду с неба достал. Мы направляемся на кухню, и как только оказываемся вне пределов слышимости остальных, она буквально сотрясается от смеха.

— Это было гениально, Себ, — выдыхает она.

Приятно, конечно, это слышать, но одновременно становится как-то тоскливо. Всё, что я сделал — это тонко поддел бывшего, задев его самолюбие. Ничего особо умного или оригинального. Просто для Мэдди планка опущена так низко, что, кажется, уже катается по полу.

— Он полный идиот, — легкомысленно говорю я, наливая нам по бокалу газированного яблочного сока.

Она запрыгивает на кухонную стойку.

— Жаль, что Джакс это не увидел. Он никогда не любил Адама. Думаю, ты ему понравишься.

— Отлично, — отвечаю я искренне. Мне правда хочется, понравится ее брату— уже сейчас видно, что он единственный в семье по-настоящему знает Мэдди.

— И он с тобой будет говорить о хоккее. Он любит смотреть.

— А ты ведь нет.

— Ещё как люблю.

— Правда? А имя Уэйн Джетски тебе о чём-нибудь говорит?

— Ладно, — она лукаво улыбается. — Я люблю смотреть, когда играешь ты.

Комплимент звучит неожиданно. Из тех, что пробирают до глубины души, а потом заставляют чувствовать себя дураком за эти тёплые чувства.

Но что ещё удивительнее этих внезапных эмоций это то, как мои мысли всё чаще сосредоточены на браке. Впервые за долгое время хоккей отходит на второй план. Мэдди — вот кто теперь в центре моего внимания.

Мне и правда нравится моя “временная жена”. Больше, чем я ожидал.

Мы женаты всего несколько недель, а я уже могу безошибочно понять, когда она напрягается. Когда ей нужно, чтобы я пошутил и разрядил обстановку, или просто взял её за руку и напомнил, насколько она достойна уверенности в себе. Потому что Адам — идиот, что её упустил. И я хочу, чтобы она это поняла.

Она заслуживает лучшего. И если я могу дать ей хоть что-то через этот брак, так это веру в то, что она достойна мужчины, который будет носить её на руках.

После всего, что она сделала для меня, наименьшее, что я могу — быть для неё самым лучшим мужем на свете.

МЕДДИ

Утро накануне Рождества я встречаю с неожиданным рождественским подарком — полуобнажённым Себастианом Слейтером, уютно раскинувшимся рядом со мной в постели.

И.… вау. Похоже, в этом году я в списке хороших девочек.

Я на мгновение замираю, позволяя себе полюбоваться его спящей фигурой. На нём только серые спортивные штаны. Он лежит на боку, одна рука закинута через «подушечную стену», другая подложена под голову. Лицо спокойно, почти ангельски безмятежно, рот приоткрыт, веки слегка подрагивают во сне. Это было бы самое умилительное зрелище на свете, если бы я не была слишком занята тем, чтобы разглядывать загорелую кожу и рельефные мышцы. Справа от пупка две родинки, будто специально украшают один из кубиков пресса.

Я испытываю странное удовлетворение от того, что обладаю этой информацией.

Ничего милого в теле Себа нет. Оно грандиозное. Настоящий рельефный пейзаж, который определённо следует ценить во всей его естественной красоте.

Интересно, в какой момент ночи он остался без рубашки. Не то чтобы я возражала. Когда мы ложились спать, он сказал, что ему всегда жарко ночью, но я тогда не особо слушала. Была слишком сосредоточена на том, чтобы облачиться в свою огромную, максимально антисексуальную фланелевую пижаму, надеть тёплые носки и маску для сна. И, конечно, выстроить между нами стену из подушек высотой с Эверест.