Я также с удовольствием отмечаю, что Адам сидит напротив, и, судя по его лицу, половина эмоций в нём не может поверить, что Себ здесь, а другая половина просто зелена от зависти.

Джакс никогда не любил Адама. Никогда не грубил, но скепсис сдерживал плохо. А Адама это всегда бесило.

Но моё удовлетворение резко тает, когда я подхожу к свободному месту рядом с Себом, а мама морщится:

— Ты выглядишь усталой, Мэделин. Тебе дать мой консилер?

Элизабет тонко сжимает губы, и моя уверенность скатывается прямиком в мои мешки под глазами и чувствую, как они становятся больше и лиловее. Прямо мешки Санты под глазами.

Я плюхаюсь на стул, но Себ уже обнимает меня за плечи, притягивает ближе.

— Доброе утро, любовь моя, — он целует меня нежно в лоб, но у меня внутри всё взрывается фейерверком. — Ты сегодня прекрасна.

Он поворачивается к маме:

— Если она и выглядит уставшей, миссис Грейнджер, так это потому, что я не давал ей уснуть допоздна. Мы вели очень интересную дискуссию.

Он улыбается с такой искренностью, что мама, конечно же, спрашивает:

— О чём именно?

— Об эффективности Великой Китайской стены в вопросах, эм, охраны границ.

Он бросает мне взгляд, и я чувствую, как краснею до кончиков ушей.

— Не знал, что ты интересуешься древней историей, — вставляет Адам.

— О, она совсем нет, — Себ весело подмигивает ему. — Мэдди куда больше интересуется современностью. Мы говорили об этом… трижды за ночь.

Щёки Адама пылают. Джакс прыскает в стакан с водой. И я понимаю Себ окончательно покорил моего брата.

Очарование Себа Слейтера снова сработало.

— Ну, это чудесно, что вам есть, о чем поболтать до утра, — говорит Алисия. — Но надеюсь, вы не слишком устали, чтобы покататься сегодня на лыжах.

Я внутренне стону. Особенно когда вижу, как у Себа загораются глаза.

Катание на лыжах одна из старинных рождественских традиций Пламли и Грейнджеров. Вся семья, от бабушек до внуков, отправляется на склон.

Я люблю только фондю после. Очень. Сами лыжи? Нет, спасибо. Меня бесит что я на лыжах как идиотка с двумя левыми ногами. В то время как остальные легко и непринужденно скользят по снегу.

Не скажу, что мне не нравились лыжи, скорее это я не нравилась им. В общем, у нас с этим видом спорта взаимная неприязнь. С тех пор, как я поскользнулась на подъёмнике и ударилась головой.

— Будет весело, — сияет Элизабет, аккуратно намазывая черничное варенье. — Умираю от желания прокатится на чёрных трассах.

Ну конечно.

— А ты, Себ, катаешься? — спрашивает отчим. — Ты ведь из Канады.

— И на лыжах, и на сноуборде. Рядом с домом был курорт, и всё детство провёл на склоне. Обожаю. Но борд больше.

— Прекрасно, — улыбается Элизабет. — У нас будет ещё один профи среди экстремалов.

— Ты должен пойти с нами: со мной, Элизабет и Джаксом, — усмехаясь говорит Адам. — А то с Мэдди, как всегда, застрянете на холме.

Элизабет смеётся, как колокольчик.

— Я поеду один, — тут же бурчит Джакс, по выражению его лица ясно, что провести время с Адамом вызывает у него отвращение. И я ценю это.

А я натягиваю вежливую улыбку.

— Я, пожалуй, пропущу. Себ прав, я плохо спала.

Лучше проткнуть себя лыжной палкой, чем слышать, как они смеются, когда я качусь кубарем вниз по склону.

Дот бросает взгляд на внука, а потом нежно кивает мне:

— Глупости, дорогая, — говорит Дот. — Я буду с тобой на горе для новичков.

Элизабет и Адам тут же прикрывают рты, пряча смешки.

Спасибо, бабуля, но твоё сочувствие — это смертный приговор.

— О, нет, я просто…

— Испечёшь со мной рождественское печенье, — говорит Себ. Он оглядывает стол. — Я бы с радостью пошёл кататься, но у меня в контракте с НХЛ прописан запрет на склон. Видимо, мои конечности слишком ценны. А Мэдди любезно предложила провести день со мной. Я с благодарностью принимаю.

— Ну конечно, — кивает Дот. — Наслаждайтесь уединением, молодожёны.

Адам выглядит раздражённым. Как минимум.

А я чувствую себя так, будто стою на вершине мира.

Потому что знаю: у Себа сейчас нет контракта.

Значит, он выбрал меня, а не сноуборд.

МЭДДИ

На первое Рождество после того, когда мы переехали в дом моего отчима и Джакса, я была в ярости.

Каждая клеточка моего шестилетнего тела протестовала, я злилась, что мама не разрешила мне включить мой рождественский диск “Праздничные песни Диснея”, чтобы у её нового мужа не разболелась голова; боялась, что Санта-Клаус не узнает, что у меня теперь другой адрес, и не принесёт подарки; и страшно расстраивалась, что мне не позволили повесить моего старого снеговика-носок на дверную ручку, как я делала раньше. В этом новом доме был настоящий камин, с четырьмя одинаковыми белыми пушистыми носками, аккуратно развешанными по краям.

Мама меня бросила, отчим всё испортил, а новый «старший брат» был противным и вонючим. Я была уверена, что это будет худшее Рождество в истории. Настоящая катастрофа. Трагедия. Безобразие вселенского масштаба (да, я была театральной актрисой, если вы ещё не поняли).

Но потом, в рождественское утро, восьмилетний Джакс влетел в мою комнату в пижаме с Соником и двумя огромными, доверху набитыми рождественскими носками в руках. Оказалось, что в его доме, который теперь был и моим домом, не нужно ждать, пока проснутся взрослые, чтобы открыть подарки из носка.

Глаза у меня стали круглыми от восторга, и мы с Джаксом с визгом накинулись на свои носки. Потом завалились в мою кровать и набили животы шоколадными Сантами. К тому времени, как взрослые наконец проснулись, и мы спустились к ёлке, чтобы открыть остальные подарки, мы уже были на грани сахарного безумия и хохотали как ненормальные.

День становился только лучше: у меня появился брат, с которым можно было вместе распаковывать подарки; на столе стояла миска с конфетами Ферреро Роше — бери, сколько хочешь; и в подвале оказался огромный телевизор, куда круче, чем тот маленький, что был у нас раньше, идеально подходящий для просмотра новых DVD.

К концу дня я забралась в постель счастливая, довольная и с новым лучшим другом в лице моего сводного брата. Всё, что раньше казалось чужим, не своим и неправильным, вдруг обрело смысл. Стало на свои места. На правильные.

Вот такое у меня сегодня ощущение от этого рождественского утра.

— Тебе точно удобно? — спрашиваю я, кладя руку на плечо Себа. Его большое тело устроилось на полу у моих ног, так как на диване не хватило места, и он, как всегда, великодушно сел вниз.

Он тянется вверх, переплетает пальцы с моими и оставляет руку на месте. Просто от прикосновения его шершавых подушечек к моей коже меня пробирает дрожь.

— Более чем, — говорит он, откидываясь назад и укладывая голову мне на ноги. Его светлые волосы рассыпаются по моим колготкам, и мне с трудом удаётся сдержать желание запустить пальцы в эти мягкие пряди.

Я просто улыбаюсь. Мы все собрались у ёлки, попиваем мимозы (вернее, Себ и я — апельсиновый сок, с тех пор как пережили жуткое похмелье после свадьбы, ни капли алкоголя), и ждём, когда Дот начнёт раздавать подарки.

— А этот для Элизабет, — почти зловеще произносит Дот, облачённая в красный флисовый халат, шапку Санты и тапочки с эльфийскими ушками, сверяясь с биркой и передавая светло-голубой пакет от «Тиффани».

Бриллианты для чёрной алмазной лыжницы. Как оригинально (саркастический взгляд в камеру).

— О, Адам, не стоило, — томно выдыхает Лиззи, поглаживая уши, украшенные сверкающими серьгами, и с обожанием рассматривает подвеску, сверкающую в белой папиросной бумаге. — Ты ведь только на прошлой неделе подарил мне эти серёжки.

Адам улыбается ей. Улыбка хорошая, знакомая. Когда-то я любила эту улыбку. Но она ничто по сравнению с той, что бывает у Себа. Когда глаза у него становятся мягкими, уголки рта обрамляются «скобками», как будто выделяя улыбку, чтобы ею любовались.