— Я просто хочу понять, когда ты перестанешь устраивать это шоу с Себастианом и начнёшь концентрироваться на том, чтобы Адам понял, что вы с ним созданы друг для друга.

— Адам и я не созданы друг для друга. Этот человек изменил твоей дочери, и ты его защищаешь. Я никогда к нему не вернусь, мама. Даже если это тебя расстроит. В жизни есть вещи поважнее, чем гнаться за статусом. Или, в нашем случае, за фамилией Пламли. И мне искренне жаль, что ты этого не понимаешь.

Сказать это — невероятно приятно.

Я чувствую силу. Лёгкость. Свободу.

Но, к сожалению, вместо того чтобы услышать хоть слово, мама фыркает:

— Что ж, не прибегай ко мне в слезах, когда этот твой хоккеист разобьёт тебе сердце.

— Он не разобьёт, — уверенно говорю я.

Воцаряется тишина, прежде чем мама вновь поворачивается ко мне. Улыбка на её лице странная, такой я у неё ещё никогда не видела. Уголки губ искривлены, будто от насмешки.

— Ты думаешь, что я против тебя. Но это не так. Я забочусь о тебе. Да, взгляд Адама мог и блуждать, но он бы тебя не бросил, если бы ты держалась тише воды, ниже травы, и делала всё, чтобы ему угодить.

Она на секунду замолкает, а потом продолжает:

— А Себастиан? Он уйдёт от тебя, как только ты ему наскучишь. Не думай, что я не посмотрела информацию о нём в интернете — этот человек вечный холостяк, женатый на своей карьере. Такие, как он, не меняются. Даже ради тебя, Мэделин.

Я стараюсь не вздрогнуть не хочу доставлять ей это удовольствие, но, уверена, она всё равно всё видит.

Рождественская лёгкость и оптимизм начинают меркнуть. Потому что, как бы всё ни начиналось, теперь уже ясно: я действительно влюбилась в Себа. По-настоящему.

— Мы женаты, — слабо возражаю я, но внутри меня уже звучит голосок, который минуту назад шептал: сейчас не время думать о деталях. И теперь он напоминает мне: мама права.

Когда это Рождество закончится, Себ выполнит свою часть нашей договорённости. А как только одобрят его документы, он будет свободен… Свободен уйти. От меня.

На лице мамы презрение, но что-то в моей реакции, кажется, её задевает. Потому что я впервые вижу в её глазах печаль.

— Не позволяй этому кольцу на пальце тебя обмануть, — её голос стал чуть мягче. — Все такие мужчины одинаковы. Как только найдётся что-то, что больше соответствует его целям, он уйдёт. Вспомни, как твой родной отец оставил нас.

И вот впервые я вижу правду на лице моей матери.

Как бы искажённой ни была её логика, как бы криво ни звучали её советы, она действительно хочет меня защитить. Просто по-своему.

Когда-то и она влюбилась в мужчину, который ушёл, бросив её одну с ребёнком.

И она больше не позволила себе быть обманутой: выбрала стабильность, а не любовь — с отцом Джакса. Закрывает глаза на его измены. Потому что не так больно и лучше, чем снова довериться и снова потерять.

— Что ж, хорошо, что я не отец Мэдди, а её муж, — глубокий голос раздаётся за моей спиной, и я резко оборачиваюсь.

У стеклянной двери на балкон стоит Себ. Красивый, немного напряжённый, с лёгкой улыбкой на губах.

— И хорошо, что твоя дочь это она сама, а не ты, — тихо добавляет он.

Мама даже умудряется смутиться.

— Давно ты здесь стоишь? — спрашиваю я, чувствуя, как неловкость сминает меня изнутри. Он всё это слышал? Весь этот сумасшедший разговор?

— Достаточно давно, — просто отвечает он, быстро окидывая меня взглядом с ног до головы будто проверяя, цела ли я, не ранена ли. Потом снова смотрит на маму.

— Я не причиню Мэдди боль, — говорит он, и голос у него немного хриплый. — Никогда бы не смог причинить ей боль.

Мама пытается рассмеяться, но у неё выходит что-то среднее между кашлем и фырканьем.

— И ты действительно в это веришь? — язвит она.

— Я всегда говорю то, что думаю. И всегда думаю, что говорю.

Его слова наполняют меня жизнью. Его присутствие даёт мне силы. Потому что в который раз он появляется рядом без просьбы просто потому, что чувствует.

Он смотрит на маму долго, не мигая, твёрдо и уверенно, и, кажется, между ними что-то происходит. Потому что в какой-то момент мама глубоко вздыхает и говорит:

— Ладно.

Себ слегка кивает ей в ответ, а потом поворачивается ко мне и протягивает руку:

— Пошли, Мэдди. У нас Рождество, которое надо отпраздновать.

МЭДДИ

После сцены с мамой на балконе остаток Рождества прошёл куда спокойнее. Мы играли в настольные игры, ели до отвала и открывали дверь разным группам ряженых, поющих колядки.

Себ всё это время был рядом со мной, оберегая словно рыцарь. Он держал меня за руку, обнимал за талию, успокаивающе клал ладонь на моё бедро под столом, когда Адам за рождественским ужином принялся с упоением рассказывать о своей грядущей свадьбе с Элизабет.

Но в то же время в нём чувствовалась какая-то отстранённость. Он был физически близко, но мысленно будто находился где-то далеко. В его облике таилась непривычная напряжённость.

Я не виню его. Слишком много интенсивного семейного общения с толпой абсолютно незнакомых ему людей. А он ведь и так на каждом шагу шёл мне навстречу. Бедняге просто нужен ментальный перерыв.

Около восьми вечера все уютно устроились в гостиной за исключением Дот, которая ушла спать пораньше после насыщенного дня, и Джакса, вновь скрывшегося в лесу, чтобы поиграть с волками или чем бы он там ни занимался в свободное время. Родители играют в маджонг за карточным столом, Адам вдохновенно разглагольствует о каком-то новом виде кондитерской пудры, которую он собирается завозить то ли из Франции, то ли из Занзибара, а Элизабет делает вид, что слушает, хотя на самом деле играет в «Слова» на телефоне.

И это, к слову, первое, что объединяет меня с ней. Даже два пункта: я тоже обожаю «Слова» и часто притворялась заинтересованной, когда Адам начинал очередной словесный концерт, пока мы были вместе.

Себ, хоть и сидит рядом со мной на диване, всё равно будто не с нами. Брови хмуро сведены, уголок рта опущен, он пристально смотрит в окно.

— Эй, — шепчу я, и он вздрагивает, прежде чем его глаза находят мои. — Хочешь сбежать отсюда и нырнуть в джакузи?

Я едва верю, что предлагаю это. Мысль о том, что Себ, воплощение человеческого совершенства, увидит меня — Мэдди Грейнджер — в бикини, слегка пугает.

Но после сегодняшнего дня я выбираю верить в себя.

Его взгляд темнеет от моей идеи, и живот вновь наполняется бабочками.

— Чёрт возьми, ещё бы! — шепчет он.

Если уж этот восторженный ответ не развеет мои сомнения, то не знаю, что тогда сможет.

Нам удаётся тихонько ускользнуть из гостиной, вызвав разве что раздражённый взгляд Адама, прерванного на полуслове.

Наверху я достаю из шкафа два пушистых халата и хватаю купальник.

— Переоденусь в ванной и встречу тебя там, — говорю я.

На лице Себа вновь появляется его фирменная ухмылка.

— Можешь переодеваться, где хочешь, Мэдди.

— Извращенец, — смеюсь я, шлёпая его по руке, и ускользаю в ванную.

— Разве мужчина уже не может полюбоваться телом своей жены? — доносится его голос вслед.

Я действительно смеюсь.

В маленькой ванной в коридоре я переодеваюсь в бикини. Оно, может, и не самое сексуальное на свете, но симпатичное тёмно-синее, с перекрещивающимися лямками на спине и милыми бантиками по бокам на плавках.

Я собираю волосы в пучок на макушке, накидываю халат и босиком спускаюсь на боковую террасу, где стоит джакузи.

Открываю дверь и тут же взвизгиваю морозный воздух будто врывается в лёгкие. Себ уже сидит в горячей воде, в облаках пара, самодовольно смеётся, глядя на моё отчаянное положение.

— Быстрее! Замёрзнешь!

Я бегом пересекаю террасу, стараясь как можно осторожнее перепрыгивать скользкие участки, сбрасываю халат и буквально прыгаю в воду.