Я не ожидал, что она буквально набросится на меня с объятиями, вцепившись, как обезьянка.

Я также не ожидал, что мне это так понравится.

Мне понравилось ощущение её в моих объятиях. Ещё больше, когда она отступила на шаг и посмотрела на меня своими огромными глазами, а я нежно провёл большими пальцами под ними, стирая слёзы. Больше всего, когда она просунула руку в мою, положив ладонь мне на бицепс, и так и осталась рядом, пока мы шли на рождественский бранч.

И всё, о чём я мог думать, как счастлив я от того, что сделал её счастливой. Что я готов делать её счастливой каждый день.

Сейчас она неловко ест левой рукой, а правую не убирает с моей руки. Адам бросает на нас озадаченные взгляды в точности туда, где она меня касается.

А я в ответ просто улыбаюсь. Это великолепно.

— Какие у вас планы на сегодня, детки? — улыбается Алисия, оглядывая нас за столом, где мы едим яйца бенедикт, вафли с сиропом, омлет с помидорами и зелёным перцем и, конечно, центр композиции выпечка от Адама. — Ужин в четыре, так что, пожалуйста, возвращайтесь к этому времени.

Она действительно милая женщина.

Жаль, что у неё такой сын.

— Мы с Элизабет снова пойдём на склон, — говорит Адам, бросая выразительный взгляд в сторону Мэдди. — Как приятно иметь партнёршу, которая разделяет мои увлечения.

— Вот именно, — почему-то соглашается мама Мэдди. Её нежелание защищать свою единственную дочь при любом удобном случае остаётся для меня загадкой.

Но этот завуалированный укол Адама раздражает меня до такой степени, что я решаю слегка его осадить.

Я откусываю кусок его сдобной косички с глазурью и орехами пекан — к моему раздражению, это настоящее произведение кондитерского искусства, оформленное в виде венка с двумя чертовыми голубками — и морщусь, делая вид, что с трудом проглатываю.

— Что? — Адам тут же наблюдает за мной, моргая из-за своих очков и внимательно оценивая мою реакцию.

— О, ничего. Просто это, эм, вкусно, — полу подавившись, я аккуратно вытираю рот салфеткой. — Очень вкусно.

Адам смотрит с подозрением и тревогой. Для человека, чья личность полностью завязана на кулинарной утончённости, неудачная выпечка один из худших кошмаров. Особенно, если её пробует его любимый хоккеист.

Вернее, бывший любимый. На эту роль я, как надеюсь, уже всерьёз не претендую.

Я с мирной улыбкой поворачиваюсь к Мэдди:

— Когда ты обычно раздаёшь всем пряничных человечков?

Она смотрит на Адама, потом на меня:

— Позже. После ужина.

Я моментально считываю подтекст: Адаму не нравится, когда она раздаёт их вовремя его бранча чтобы не затмевала. И, увы, меня это не удивляет, хотя я знаю этого человека всего три дня.

— А в этом году раздай раньше, — предлагаю я.

— Нет-нет, лучше потом, — возражает Мэдди.

— Я хочу своего сейчас, — поддерживает меня Джакс, отодвигая свою сдобу. — Я соскучился по прянику.

Мэдди смотрит на брата, будто у него вторая голова выросла.

— Ты же терпеть не можешь пряники. Я всегда делаю тебе вариант с сахарным печеньем.

— Давай уже, Мэдс, — закатывает глаза Джакс.

Мне нравится брат Мэдди. С первого взгляда видно, что он искренне заботится о ней. А ещё он признал меня союзником, потому что чувствует: я тоже за неё. От этого у меня в животе снова появляется то тёплое, странное чувство.

Дот тоже требует пряник. Мистер Пламли поддерживает.

— Я принесу, — говорю я, отодвигая стул. Потом бросаю невинный взгляд на Адама. — То есть, конечно, если Адам не возражает?

Адам выглядит так, будто возражает. Очень. Его лицо — смесь раздражения и досады, но он не может прямо об этом сказать. Иначе будет выглядеть как полный придурок.

Так что он вынужден кивнуть.

— Превосходно, — вскакиваю я и направляюсь за печеньем.

— Я помогу, — коротко говорит Мэдди.

И идёт за мной. Закрывает за собой дверь кладовки.

Кладовка очень маленькая.

Настолько маленькая, что мы почти прижаты друг к другу.

Я смотрю на неё сверху вниз, остро ощущая нашу близость. Тепло её тела. То, как она такая хрупкая, но полностью заполняет пространство. Её духи смешиваются с запахом пряников. Её дыхание частое и неглубокое.

От этого звука сердце у меня ускоряет бег, пульс сливается с её частым дыханием.

Я делаю шаг ближе (если это вообще можно назвать шагом), убирая оставшийся между нами дюйм, и теперь мы стоим вплотную друг к другу. Я одариваю её озорной улыбкой.

— Если тебе так хотелось быть ко мне поближе, можно было просто убрать стену из подушек в нашей кровати, знаешь ли.

Она бросает взгляд влево, вправо, и её щёки заливаются румянцем будто она внезапно начинает сомневаться в мудрости решения запереться со мной в кладовке.

— Я просто хочу понять, зачем ты устроил такую сцену из-за какого-то печенья?

— Потому что никто не смеет ставить Мэдди в угол, — парирую я. — Я бы, конечно, мог предложить изобразить тот момент из «Грязных танцев», чтобы подкрепить свои слова. Уверен, у меня бы получилось. Но боюсь, мы бы разнесли кладовку в щепки, и все решили бы, что мы тут… шалим. Или, напротив, ведём себя очень хорошо в зависимости от интерпретации.

Она издает нервный смешок.

— Во имя всего святого, Себ, что ты вообще сейчас несёшь?

— Я о том, что ты должна наслаждаться каждой секундой, пока Адама выворачивает наизнанку. Но вместо этого ты ведёшь себя так, будто всё ещё боишься задеть его чувства. Словно всё ещё прячешься в его тени, лишь бы не расстроить.

Её глаза становятся ещё шире, когда мои слова до неё доходят. Чтобы ещё яснее выразить свою мысль как достойный муж, которым я стремлюсь быть, я поднимаю руку и убираю прядь с её лица, пальцами нежно касаясь скулы. Она вздрагивает, и я продолжаю, скользя ладонью к её затылку.

— Ты заслуживаешь, чтобы тебя замечали, Мэдди. Заслуживаешь, чтобы тобой восхищались. Чтобы все эти люди смотрели на тебя с уважением, разговаривали с тобой по-другому. И я, как твой муж, делаю всё, чтобы ты получила это. Всё, чего ты достойна.

Она сглатывает, и я её понимаю. Вдруг становится трудно дышать. Всё вокруг будто раскалено, лихорадочно, и в тех местах, где мы соприкасаемся, пробегает ток. Она смотрит на меня снизу вверх, зрачки расширены, дыхание сбивчивое, губы приоткрыты…

Полные губы, которые просто просятся, чтобы их поцеловали.

— Ты особенная, Мэдди, — говорю я, сиплым от эмоций голосом, едва узнавая себя. — И я сделаю всё, чтобы ты это поняла.

Я наклоняюсь ближе, преодолевая последние сантиметры, отчаянно желая узнать, какова она на вкус.

Она поднимает лицо, глаза закрываются, с губ срывается лёгкий вдох.

— Показать тебе, какая ты красивая, — шепчу я, приближаясь ещё. Глаза у меня тоже уже закрыты.

Потому что она и правда красивая. Моя жена потрясающе красивая.

И я чертовски намерен убедиться, что она это знает.

— Что вы там делаете?! — голос Адама разносится, как удар грома. Жар в моих жилах сменяется холодом, и я распахиваю глаза.

Мы с Мэдди отскакиваем друг от друга — насколько позволяет тесное пространство. Я смотрю на неё: глаза всё ещё горят, дыхание сбивчивое, кожа раскалена, взгляд потерянный.

Я тихо ругаюсь сквозь зубы. Адаму действительно стоило бы последовать совету с той таблички, что дала ему Дот: перестать быть мудаком.

С сожалением провожу большим пальцем по её нижней губе, и она вся содрогается. Затем я наклоняюсь к самому уху и шепчу:

— Похоже, мне придётся показать тебе всё это позже.

И, не дожидаясь ответа, тянусь за дверной ручкой, распахиваю дверь кладовки, в глубине души надеясь ненароком стукнуть ею Адама, этого занудного убийцу романтики.

Не повезло, он стоит чуть поодаль, руки скрещены на груди.

— О, простите, — говорю я с максимально неискренним тоном. Совсем не по-канадски, но сейчас это необходимо. — Мы просто никак не можем отлипнуть друг от друга, правда, Мэдс?

Я обнимаю свою жену за плечи, и она выходит из кладовки следом за мной, щеки у неё красные, как моя хоккейная джерси.