Сейчас бабушка казалась совсем маленькой, ссохшейся, словно осенний лист, закутанная в поношенный, но чистый платок. Она была бережливой, всё откладывала любимому и единственному внуку. Собственно, так и насобирала огромную сумму, которой можно было оплатить год обучения в академии.

Её рука, тёмная и вся в прожилках, как корень дерева, крепко держала Васину ладонь. Она не смотрела по сторонам, её взгляд был устремлён куда-то внутрь себя.

Вася сидел рядом, прямой и неестественно напряжённый, но его глаза лихорадочно бегали по перрону, выискивая нас.

Когда мы подошли, Вася подскочил со скамьи. Он больше не Снежнов и не Кузнецов, фамилию ему взяли Льдистов. Нужно было выбирать такую, какой не существовало в реестре дворян, так что пришлось поломать голову. Но в итоге получилось неплохо.

— Алексей! Аркадий Петрович! — его голос прозвучал немного испуганно. — Антон Александрович…

Последнему он даже поклонился. Всё же начальник городской полиции. На тренировки Плетнёв его не брал — куда, если он первой звезды? Обычный стандартный уровень силы для первокурсника. Не каждый дворянин мог похвастаться таким, а вот аристократ — да.

— Не стоит, — тихо рассмеялся Антон Александрович и похлопал его по плечу.

Всё же хороший он мужик, этот Плетнёв.

Вася старался улыбаться, но улыбка получалась кривой, натянутой. Похоже, он очень нервничал.

Его бабушка медленно подняла голову. Её глаза, мутные от возраста, с трудом сфокусировались на нас. Она не стала вставать, лишь кивнула, и её губы беззвучно шевельнулись.

Плетнёв коротко бросил:

— Время есть. Десять минут.

Аркадий Петрович подошёл к старухе, наклонился и сказал что-то тихое. Она взяла его огромную руку в свои две ладошки и просто держала, без слов, кивая. Наверное, он ее успокаивал.

— Ну что, готов к новой жизни? — сказал я Васе, хлопая его по плечу. Под рукой чувствовалось напряжение всех его мышц.

— Не-а, — он бодро тряхнул головой, но взгляд его снова метнулся к бабушке. — Обустроимся — сразу напишу ей. И… Твой отец… Он же не…

— Да какая разница? — простодушно пожал я плечами. — Даже если бы он был против, ничего сделать не смог бы. У меня достаточно денег, чтобы обеспечить жилищные условия своему вассалу. Но отец не против, ты будешь жить с нами первое время и иметь довольствие. Не переживай, всё будет хорошо.

Я воспользовался юридической лазейкой. По сути, принеся вассальную клятву мне, Вася принёс её не лично мне, а роду Стужевых. Это произошло потому, что я являлся официальным представителем своего рода. Для наследников первой линии не нужна разрешающая бумага от главы рода. Даже если бы я ничего не сообщал отцу, ему бы всё равно пришло официальное уведомление.

Что думал отец по поводу моей такой самовольности — я не знал. Потому что он просто молчал. Это вообще было в его репертуаре, как я заметил. Всё взаимодействие шло через Холодова, но и тот признавался, что Платон не отдавал приказов. Так что я полагал, что он одобрил. По крайней мере, поступила информация, что Васе подготовили комнату. И что билет для него оплачен.

По местным негласным правилам слуга не может ехать с господином в одном купе, так что билеты у нас на руках были в два разных. Солидность диктовала свои правила.

Но я уже жирно намекнул, что все проведут время в моём купе. Глупая трата денег, конечно, но не из моего кармана, так что всё равно.

Вася закивал, не сказав больше ни слова. Только бросал тоскливые взгляды на старушку.

Вдалеке послышался гудок и нарастающий гул. Наш поезд. Леденящая решимость охватила всех. Аркадий Петрович осторожно высвободил свою руку из ладоней старухи.

— Береги себя, бабуль, — прошептал Вася, наклоняясь к ней, и голос его внезапно сорвался.

— Езжай, езжай уже, голубчик, — она замотала головой.

Мы с Аркадием Петровичем пожали руку Плетнёву и поднялись в вагон, начав предъявлять билеты проводнику. Через открытую дверь было видно всё.

И тут старушка не выдержала. Послышалось тихое, горловое всхлипывание, которое перешло в беззвучные, но отчаянные рыдания. Её худые плечи затряслись. Она не кричала, не звала внука назад — просто плакала, закрыв лицо своими корявыми ладонями, вся сгорбившись на скамье, такая маленькая и беспомощная против огромного стального поезда и чужой воли.

Вася, бледный, сел рядом, обнял её за плечи, что-то говорил, гладил по спине.

— Ба, ба, не надо… всё хорошо…

Она отняла руки от лица, мокрого и сморщенного, и махнула в нашу сторону, будто отгоняя нас.

— Не обращайте внимания… на старую дуру… Езжайте… Езжай уже, внучек. Будь счастлив.

— Я тебя заберу! — выдохнул Вася, и в его голосе прозвучала клятва. — Честное слово! Как встану на ноги в Туле — сразу за тобой!

— Время! — недовольно крикнул проводник, так как Васин билет ему уже давно подал Холодов.

Льдистов запрыгнул на подножку и оказался в тамбуре, проводник скользнул взглядом по его открытой странице паспорта и кивнул. Потом вытянул флажок.

Что было дальше, мы уже не видели, так как направились в сторону своих купе. Поезд дёрнулся и медленно пополз вперёд.

Мои вещи дворяне занесли в купе, потом отправились в своё соседнее. Но вскоре Вася вернулся и сел напротив, с тоской смотря в окно. У него на душе было пасмурно, да и у меня, собственно, тоже.

Я знал, что в Туле меня ждёт гроза. Встреча с холодным отцом и игры в кошки-мышки с мачехами. Мария эти летние месяцы не писала мне и не отвечала на сообщения, как и не брала трубку. Это настораживало. Что-то мне подсказывало, что её снова обработала мать, Елизавета.

Мы оба покидали родной и такой близкий дом. А в случае Васи всё даже сложнее.

Молча, не глядя на друга, я развернул свёрток Фёклы. Сладкий запах малины и сдобного теста заполнил купе. Я взял большой, уже отрезанный, кусок, всё ещё тёплый, и протянул Васе. Он смотрел в пустоту за окном, не видя мелькающих столбов. Не сразу, почти машинально, он принял пирог. Сжал его в руке, потом медленно поднёс ко рту и откусил.

В этот момент вернулся Аркадий Петрович с двумя стаканами дымящегося чая в подстаканниках. Поставил перед нами, тяжело вздохнул и уселся на полку. Голову так же повернул к окну и, скрестив руки на груди, задумался.

Мы ехали молча. Только слегка дребезжали ложки в наших стаканах с чаем, да за окном начинался осенний дождь. Малиновый пирог был для меня якорем тёплых воспоминаний. Но что-то я совсем расклеился. Нужно было готовиться морально и не показать слабости при возвращении в «родовое гнездо».

Столовая в тульском поместье отца была рассчитана на двадцать человек во время приёма гостей. За длинным, как взлётная полоса, столом из полированного чёрного дерева, накрытым белоснежной скатертью, в обычное время вся «семья» из семи человек могла разместиться более чем свободно. Всё это и раньше выглядело слишком пусто, но сейчас — ещё хуже. Потому что приборы подготовлены лишь для одного человека — меня.

Я прошёл к своему месту в полной тишине. Гулкий звук моих шагов по паркету лишь подчёркивал моё уютное одиночество. Подбежал низенький мужчина с каменным лицом и отодвинул стул, чтоб я мог сесть.

И где он прятался всё это время⁈ Я даже опешил от его появления. Но в памяти всплыла похожая картинка. Прежний Алексей не обращал на слуг внимания, и этого человека тоже воспринимал как декор. Я без понятия, как его зовут.

Только сел и подумал поблагодарить, как слуги и след простыл. От этого стало совсем неуютно. Мужчина остановился возле двери на кухню, будто прячась в тени большого комнатного деревца, растущего в кадке.

Родовая машина забрала нас с вокзала. Но в поместье никто не вышел встретить. Лишь молчаливые слуги, среди которых не было Ульяны. Та сообщила по телефону, что её намеренно загрузили работой. Но она обещала прийти перед сном.

Про воссоединение с «семьёй» не стоило и заикаться. Никто не вышел ко мне. Ни Елизавета с её ледяной высокомерностью, ни молчаливая Екатерина. Ни Мария, ни братья. Даже отец, как мне сухо сообщил дворецкий, задерживался на важных переговорах в городе, и его ожидали за полночь.