Вася — теперь уже Льдистов — остановился, зажмурился и подставил лицо солнцу, всё ещё сжимая в руках тот самый документ.

— Всё, — выдохнул он. — Всё, Алексей. Теперь официально. Я твой слуга.

— Не мой, и не слуга, — поправил я, глядя, как Холодов и Макс о чём-то говорят в стороне, а Ксения спускается по ступеням. — Ты — свой. С фамилией, честью и будущим. А я… Я просто твой сюзерен и друг. Первый, кому ты должен доказать, что фамилия эта будет звучать громко. По сути, это как клятва вечной дружбы. Надеюсь, так оно и будет.

Он обернулся ко мне, и в его глазах, помимо безграничной преданности, которую я видел и раньше, теперь горел новый огонь — ответственности и достоинства. Формальная, конвейерная церемония сделала своё дело. Она превратила чувство в факт. Дружбу — в союз. А простого Васю — в Василия Льдистова. И это, несмотря на пыль архивов и скучающего регистратора, было по-настоящему важно.

Утро в козловском поместье было суматошным. Воздух вибрировал от кутерьмы, которую создали слуги, собравшиеся в этот день всем составом.

Мы ждали, когда к воротам подъедет Плетнёв, чтобы отвезти нас на железнодорожный вокзал. Я смотрел на подъезд, стоя на крыльце и скрестив руки на груди. Чувствуя, как в груди что-то тяжело и неохотно переворачивается. Я не хотел уезжать, хоть последние два месяца и выдались совсем непростыми из-за зверских тренировок моих наставников.

Мы с Димой Фроловым сдружились, если это можно так назвать. В гости друг к другу не ходили, о личном не общались, но на полигоне смогли найти общий язык и стать командой. К нам присоединялись другие парни, но их редко хватало больше, чем на пять занятий, обычно после первого же сливались.

Это был необычный и важный опыт. Не только командная работа, пришлось научиться доверять кому-то, подставлять спину. И при этом работать эффективно. Так же сами тренировки дали мне понимание тактики и стратегии, которые нельзя просто выучить из учебника.

Я уезжал в Тамбов, а Дима через месяц подпишет контракт с военным министерством по делам Разломов. Хотелось бы верить, что с ним всё будет хорошо. Связи с той стороной нет, он сможет появляться в сети только во время отпусков и отгулов. И, возможно, по внутрислужебным поручениям, но это вряд ли. В любом случае, я не имел понятия, о чём с ним тогда говорить. Какая-то стена между нами оставалась, непреодоленный барьер. Как ни крути, он простолюдин, а я аристократ.

На крыльцо высыпали все слуги. Не по приказу — они вышли сами.

Первой подошла Марфа. Её пальцы белели на крахмальном фартуке, а глаза искали мои с той самой, глупой и опасной надеждой. Она говорила тихо, пользуясь шумом разговоров остальных.

— Алексей Платонович, — голос её дрогнул. — Возьмите меня с собой. В Тулу. Я буду служить вам, как никто другой. Вы же знаете…

Я знал. И в этом знании была вся проблема. Влюблённая служанка — это как заточенный нож. Можешь положить его в ножны и носить с собой, зная, что он всегда под рукой и предан только тебе. Но одно неловкое движение, капля ревности или обиды — и этот же нож легко войдёт тебе в спину. Преданность, замешанная на чувствах, — слишком ненадёжный фундамент.

— Нет, Марфа, — сказал я, и мои слова прозвучали мягче, чем я чувствовал. — Твоё место здесь. Поместье нужно оберегать. Я рассчитываю на твой разум и твои руки здесь.

Надежда в её глазах погасла, словно я задул свечу. Осталась лишь сжатая обида и боль. Она кивнула, не в силах говорить, и отвернулась.

Следующей была Фёкла. Доброе, вечно раскрасневшееся от плиты лицо, глаза на мокром месте.

— Господин наш, кормилец… Как же мы-то без вас? — она протянула свёрток, туго стянутый чистым полотенцем и перевязанный бечёвкой. От него шёл дивный, согревающий душу запах — сдоба, малина, домашнее тепло. — Возьмите. Ваш пирог. Любимый. Чтобы не скучали по домашней стряпне в дороге.

Я взял свёрток. Он был тяжёлым и по-настоящему тёплым, будто она только что вынула его из печи. Что-то дрогнуло у меня внутри, какая-то старая, детская струна. Словно это был не подарок служанки, а лепёшка в дорогу от матери, которой у Алексея не было последние годы. Хоть наши личности и не стали едины, память воспринималась как своя собственная.

Конечно, я разграничивал свои и чужие воспоминания, чётко осознавая, кто я и как появился в этом мире. Но тоска по родительской любви была знакома и мне. У Алексея погибла мать, а отец всегда был холоден по отношению к нему. Я не знал своего отца, так как он умер, пока я был совсем малышом. А мама много работала, она не могла давать мне достаточно тепла. Так что наши чувства были едины по этому поводу. К тому же, я скучал по маме, которая осталась где-то там на Земле, в ином мире.

— Спасибо, Фёкла. Искренне. Я этого не забуду.

Я протянул свободную руку и приобнял её за плечо, в ответ получил более ощутимые объятия. Хоть мы и не общались особо с этой женщиной, я любил её стряпню, чего никогда не скрывал. Видимо, в этом мире благодарность господ — редкость, потому её это трогало. Ну а я… Я всё ещё оставался внутри простым парнем, который вырос вне сословного общества.

Садовник Архип, молчаливый, как его любимые цветы, уже водрузил чемоданы в багажник подъехавшей чёрной машины. Мы с ним за год едва обменялись парой фраз. Он лишь кивнул мне.

Аркадий Петрович, стоявший рядом, выдвинулся вперёд. В его руках были конверты, которые он должен был оставить Акулине. Но раз все в сборе, он, видимо, решил сделать это открыто.

— Спасибо за службу, — пробасил он, и его голос, обычно такой громкий, сейчас звучал почти по-отечески. — Год прошёл спокойно. Господин Алексей велел лично вас отблагодарить.

Он стал вручать конверты. И тут пошло то, чего я не видел никогда в Туле. Искренняя, немудрёная радость. Горничная Марфа ахнула, прижав конверт к груди, как и её сестра Евдокия. Я, кстати, так и не понял, родные они или двоюродные. Фёкла всё же пустила слезу. Сторож Потап, всё ещё каким-то чудом живой, что-то пробормотал, низко кланяясь. Холодов тут же схватил его, выпрямляя. Куда этому древнему старцу кланяться! Перетрудится ещё, переволнуется.

Вспомнилось, как он меня встретил бранью тёмным вечером, грозясь пустить в ход ружьё. Улыбка сама расползлась на лице. Как же давно это было!

И тут окно машины опустилось. Показалось довольное лицо Плетнёва.

— Заканчивайте. А то опоздаем!

Всё. Момент растаял. Аркадий Петрович хлопнул меня по плечу и направился к машине. Я обвёл взглядом крыльцо в последний раз: обиженный профиль Марфы, доброе, заплаканное лицо Фёклы, смущённо улыбающиеся слуг. Это был мой дом. Дом матери Алексея. Настоящий, простой и тёплый, как малиновый пирог в руках. Я его оставлял, будто отрывая частичку от себя.

Я сел на заднее сиденье. Дверь закрылась с глухим, окончательным щелчком, отрезав меня от этого мира. Машина тронулась, мягко заскользив по асфальту.

В окно я видел, как они всё стоят у ворот и машут. А потом мы повернули за угол. Я откинулся на кожаную спинку, прижимая к себе тёплый свёрток. Его тепло было последним, что связывало меня с этим домом. Впереди ждал другой — огромный, холодный и полный чужих, надменных глаз. Одна глава закончилась. Начиналась новая.

Перрон был полон народа — уезжающих и провожающих. Суета, гул голосов — обычная жизнь вокзала, которая казалась сейчас чужеродной и назойливой. Посреди этого потока, на старой деревянной скамье у колонны, мы нашли Васю с его бабушкой.

Я не впервые видел эту женщину. Как-то заскочил за ним в небольшую однокомнатную квартиру. Валя Климовна только пришла из магазина вслед за нами, но так переволновалась, что и слова сказать не могла. Я тогда поспешил уйти, чтобы не смущать старушку. А на церемонию присяги она не пришла, так как давление поднялось от волнения.

Я мало общался с простолюдинами, но имена у них забавные для моего слуха. Но таков закон местный — нельзя брать аристократическое имя, если ты сам не аристократ или не дворянин.