— Я провёл более глубокое сканирование татуировки в полном спектре, — вещал Алексей Митрофанович. — Присутствует скрытый слой. Просто инструмент при заборе попал точно в тот редкий участок, где был вкраплён пигмент со шпатом. В остальных местах его банально нет. Кто-то нанёс сначала базовый, проводящий контур. А сверху добавил этот грубый, маскирующий рисунок. В нём и теряется тот самый магический контур.

Мы с Холодовым молчали, переваривая увиденное и услышанное. Это была шокирующая информация. Мой наставник тяжело дышал, его взгляд прилип к экрану. Я ощутил от него нарастающую струйку гнева.

— Можно восстановить изначальный узор? Полностью? — спросил он, и в его голосе ощущался приказ, не требующий обсуждения.

Мастер, Алексей Митрофанович, немного помолчал сам, переведя взгляд на экран.

— Да. Это технически выполнимо. Нужно сделать серию высокоточных снимков в ультрафиолетовом и резонансном спектрах, чтобы выделить именно проводящий пигмент, и наложить их. Компьютер составит схему. Это будет чистая абстракция, лишённая художественной ценности маскировочного слоя. Только функциональный контур.

— Сделайте, — бросил я, прежде чем Аркадий Петрович успел открыть рот. Голос мой прозвучал чужим, ровным. — Сколько потребуется времени?

— К вечеру будет готово, — кивнул мастер и потушил экран. — Это будет просто схема. Без гарантий, что она что-либо означает. И без ответа на главный вопрос.

— Какой? — хрипло спросил Холодов.

— Тот, с каким вы пришли ко мне, — край его губ дёрнулся, а сам мужчина скрестил руки на груди. — Кто и, что более важно, зачем проделал такую сложную, изощрённую и совершенно непрактичную работу над ребёнком? Это не ритуал, не защита, не усиление. Это… карта? Или клеймо? Я без понятия. Я предоставлю вам рисунок. А интерпретировать его — уже ваша задача.

— Делайте, — повторил Холодов, и я вернулся в кресло.

Алексей Митрофанович просканировал все мои татуировки в напряжённой тишине. У меня в голове роилась куча вопросов, что бы это могло быть. Но факт оставался фактом — пока у нас нет ни единой зацепки.

Наконец, мы вышли из холодной, белой студии на тёплую улицу. Возбуждение не уходило — хотелось как можно скорее увидеть скрытый рисунок. Хоть я и понимал, что вряд ли мы там что-то поймём — опять потребуется искать специалиста. Но это был лишь один из небольших шагов к раскрытию этой тайны.

Воздух в зале суда был густым и спёртым, пропитанным запахом старого дерева, лака для пола и человеческого отчаяния. Ну и да, над всем этим довлела духота, кондиционера тут и близко не было.

Казалось, даже пылинки, кружащиеся в луче света от высокого окна, застыли в ожидании. Я сидел в первом ряду для участников дела и свидетелей, положив ногу на ногу, внешне совершенно спокойный. Но внутри все ликовало.

Судья, сухой и безразличный, как автомат, зачитывал приговор монотонным, лишенным всяких эмоций голосом. Цифры падали, как удары топора: «…двадцать лет лишения свободы в исправительной колонии особого режима на Северном Урале…»

В клетке для подсудимых стояла Таня Рожинова. Она была не бледной — она была пепельной. Казалось, жизнь покинула ее ещё до оглашения приговора. Её глаза, некогда такие живые, полные высокомерия и чувства превосходства, сейчас смотрели в пустоту перед собой. Бывшая графиня не видела и не слышала ничего. Она стала пустой скорлупой, и даже такой страшный приговор не вызвал в ней ни единой искры. И поделом.

Недалеко от неё, на скамье для родственников, рыдала ее мать. Женщина закрывала лицо платком, и ее плечи судорожно вздрагивали. Она не смотрела на дочь — не могла. Ее материнское сердце разрывалось на части, но даже эти слёзы не могли ничего изменить. Приговор был справедлив.

Уголком глаза я видел Виктора Огнева. Он сидел с невозмутимым видом успешного дельца с другого края зоны для потерпевших и их родственников, но когда наши взгляды встретились, он едва заметно кивнул. Сухим, деловым кивком. «Контракт выполнен», — говорил этот кивок. И я мысленно ответил ему тем же.

А вот его сын, Михаил, сидевший рядом, вел себя иначе. Он смотрел на Таню с такой ненавистью, что, казалось, воздух вокруг него трещал от напряжения.

Судья закончил читать. Молоток с глухим стуком ударил по дереву, ставя жирную точку в этом деле. Все было кончено.

— Поделом тебе, мразь! — вдруг выкрикнул Миша, не сумев сдержаться. Секретарь только объявил о завершении заседания, а судья направился на выход. — Испортила мне всю жизнь!

Таня и глазом не повела. Она была за гранью его жалких оскорблений. Младший Огнев, довольный своей «смелостью», испуганно скосил глаза на отца, ожидая подзатыльника или хотя бы окрика. Но Виктор лишь усмехнулся — коротко и цинично. Этой усмешки было достаточно, чтобы Миша обрёл уверенность, набрал в грудь воздуха, собираясь крикнуть что-то еще, но отец, не меняясь в лице, жестко бросил:

— Хватит.

И Миша мгновенно смолк, как щенок. Он успокоился, но в его глазах читалось странное торжество. Похоже, смещение с должности главного наследника благотворно повлияло на него и помогло наладить отношения с отцом. Я видел, как он менялся от первых заседаний к последнему, будто оживал.

Дальше мой взгляд упал на Глеба. Он сидел в другом конце зала, в наручниках, под конвоем полицейского. Его лицо было обезображено страхом. Всё заседание он украдкой смотрел на Виктора Огнева с немой мольбой, но быстро понял, что тому он не интересен. Отчаяние в его глазах сменилось тупой, животной надеждой, когда он посмотрел на меня. Мол, мы же свои, брат? Ты же поможешь?

Я встретил его взгляд. Без ненависти, без злорадства. Без чего бы то ни было, просто пустотой. Я сделал для него всё, что мог, когда вытащил из лап Водяновых и оберегал долгое время. Благодаря мне его включили в программу защиты свидетелей. Вряд ли это сильно ему поможет, так как запись об уголовке он получит в личное дело.

Глеб был для меня пустым местом. Он выполнил свою функцию и больше мне не интересен. Такая крыса, как он, даже слишком легко отделается, по сути. Если только Виктор Огнев всё же не решит поквитаться с уже обычным простолюдином.

Надежда в глазах Глеба погасла. Он опустил голову, окончательно сломленный. Наверняка догадывался, что теперь, по сути, остался один во всём этом мире. Полицейский грубо толкнул парня в плечо, и тот встал. Вывели его через ту же дверь, куда отправится и Таня.

Я никуда не спешил, ожидая, пока народ рассосётся. Сюда явилось много студентов, кто-то был мимолётным свидетелем, кто-то пострадавшим от некачественным стимуляторов. Но, по сути, все они пришли лишь поглазеть — не каждый день можно наблюдать, как уже бывший аристократ падает до уровня простолюдина и отправляется в тюрьму. Так что много обычных людей просто хотели насладиться эфемерным ощущением справедливости, защиты от произвола магов.

Наконец, я медленно поднялся с места и, не толкаясь в толпе, спокойно направился к выходу. Я не думал о торжестве справедливости, это сказки для отчаявшихся. Всё произошедшее — моя личная месть. Я мог бы просто слить данные напрямую Огневу. Он бы попытался сделать ей больно, но какой ценой? Обязательно бы пободался с её отцом, и не факт, что смог бы поквитаться так, чтобы удовлетворить ярость.

При моём варианте отец от Тани отказался, она лишилась семьи, титула, абсолютно всех привилегий, обрела дурную репутацию — прославилась на всю губернию. Единственное, что у неё осталось — мать. Но как долго она сможет помогать дочери? И сможет ли вообще?

По поводу Валентина я ничего не знал. Не видел его со дня дуэли. На судебных заседаниях он, как и отец, не появлялся. Отказался от сестры или нет — мне не ведомо. Но из-за статуса главного наследника вряд ли сможет открыто её поддерживать, даже если очень этого захочет.

Свежий воздух после душного зала суда казался нектаром. Я шёл по асфальту, засунув руки в карманы брюк, и впервые за долгое время чувствовал не просто удовлетворение, а чистую, ничем не омрачённую лёгкость. Дело было закрыто. Все мои дела в Тамбове завершились. Впереди был лишь путь домой, в Тулу.