Я замолчал, дав ей обдумать мои слова. Она внимательно смотрела на меня, её взгляд, казалось, проникал в самые потаённые уголки моего сознания, выискивая фальшь.

— Вы говорите уверенно, молодой человек, — наконец произнесла она с лёгкой улыбкой.

— У меня прекрасный учитель, он мне многое дал. В том числе понятие чести и справедливости. Он закалённый в боях ветеран, как на земле, так и в Разломах. Отсюда моя уверенность.

В гостиной воцарилась тишина, нарушаемая лишь потрескиванием поленьев в камине. Валерия Олеговна медленно перевела взгляд на Ксению, изучая её лицо, а затем снова на меня.

— Хорошо, — сказала она. — Я даю своё согласие. Но с одним условием. Первые несколько спаррингов будут проходить под наблюдением моего доверенного человека. Если он подтвердит вашу… адекватность, — она чуть заметно улыбнулась, — ограничения будут сняты.

— Бабушка, спасибо! — радостно воскликнула Ксения, подпрыгнув в кресле.

— Аккуратнее, дорогая, — Валерия Олеговна сказала это с теплотой. — Ты можешь обжечься.

Девушка поспешила поставить чашку на стол и вцепилась в подлокотники, чтобы хоть как-то сдержать свои эмоции.

Интересно, она настолько сомневалась в исходе встречи, поэтому теперь так рада?

— Вы меня извините, молодые люди, — сказала графиня с некой грустью в голосе, — но я сегодня устала и покину вас. Можете насладиться чаем без меня.

— Спасибо, Валерия Олеговна, — кивнул я и сам поднялся вслед за женщиной, как того требовал этикет. — Хорошего вам вечера.

— И вам, молодой человек.

Когда дверь за женщиной закрылась, я почувствовал, как с плеч спадает невидимое напряжение. Испытание было пройдено. Старушка оказалась не такой строгой и страшной, как мне казалось. Дверь к новому, гораздо более интересному уровню тренировок была открыта.

Но не только это важно, а сам факт, что Ксения Юсупова захотела представить меня своей местной опекунше. И та согласилась принять барона, о котором все шептались, что он бастард. Это давало понять, что такие высокопоставленные в обществе люди обращают на меня внимание, а это дорогого стоит.

Я улыбался, смотря на радостно хлопающую в ладоши Ксению, и пригубил чай. Но рад был не меньше, чем она.

Интерлюдия

Комната для свиданий в ИВС была пустой и неуютной в своём исполнении. Отсюда хотелось уйти как можно скорее. Серые стены, стол, привинченный к полу, и два стула. Воздух был спёртым, сильно пахло хлоркой и влажностью.

Григорий Рожинов ожидал свою дочь стоя, его брезгливый взгляд рассматривал скудную обстановку, время от времени возвращаясь к стулу. На руках находились кожаные перчатки, которые он не спешил снимать, хотя в помещении было достаточно тепло. Кроме того, на нём был безупречный антрацитовый костюм, который выглядел здесь инородно, словно вызывающе брошенный вызов убожеству этого места.

Татьяна подошла к столу и села. Её осанка оставалась безупречной, взгляд — спокойным и немного усталым, будто всё происходящее — лишь досадная помеха в её расписании. Одета она была в чёрное траурное платье в пол, полностью закрытое, даже рукава такой длины, что оставляли прорезь для большого пальца.

— Отец, — произнесла она ровно. — Ты пришёл.

Татьяна знала, как он ненавидит подобные казённые места. Значит, цель его визита серьёзна, иначе бы отец дожидался дочь дома.

Григорий Олегович смотрел на неё несколько секунд, его проницательный, тяжёлый взгляд изучал каждую черту её лица, будто пытался прочесть что-то за её маской холодного достоинства.

— Мне показали материалы дела, Таня, — начал он, его голос был низким и ровным, без единой нотки упрёка. — Адвокаты расписывают стратегию защиты. Говорят о смягчении приговора, о сделке со следствием.

Он сделал паузу, давая словам повиснуть в воздухе.

— Но я не стоял бы здесь, если бы меня интересовало только это. Я пришёл, потому что не поверил им. Я хотел услышать от тебя. Посмотреть тебе в глаза и спросить. Скажи мне прямо: они ошибаются? Ты не делала того, в чём тебя обвиняют?

В его глазах горела последняя, слабая надежда. Надежда, что всё это — чудовищное недоразумение, клевета врагов, и его дочь, плоть от плоти его, не могла опуститься до такой грязи. Не могла возгордиться настолько, чтобы наступить на горло другому графскому роду. И своими же руками похоронить себя и опорочить свой род.

Татьяна встретила его взгляд без колебаний. Лёгкая, почти снисходительная улыбка тронула её губы.

— Отец, не драматизируй. Конечно, всё выглядит не лучшим образом. Но это всего лишь мелкая неудача. Непредвиденные обстоятельства. Такое бывает. В будущем я буду куда предусмотрительнее.

— Неудача? — Григорий Олегович произнёс это слово тихо, с каким-то странным, отстранённым любопытством. — Неужели ты считаешь нормальным распространение наркотиков?

— Не наркотиков, пап, — она слегка скривилась, будто под ухом жужжал назойливый комар. — Стимуляторы синяя пыльца. А наркотики…

Она замялась на долю секунды, чем воспользовался мужчина:

— На которые ты подсадила сына графа Огнева?

— Это был побочный проект, — пожала плечами Татьяна, её голос сохранял спокойную, почти лекционную интонацию. — Не самый удачный, согласна. Но не смертельный. В конце концов, всё упирается в деньги. Нужно просто правильно оценить ущерб и компенсировать его. Огневы поймут. Всегда можно договориться.

Она говорила с такой непоколебимой уверенностью, с таким полным отсутствием раскаяния, что последний огонёк в глазах её отца медленно угас. Он смотрел на неё, и в его взгляде не осталось ничего, кроме ледяного, всепоглощающего разочарования.

Григорий Олегович медленно подошёл к столу. Его движения были точными, лишёнными какой-либо суеты. Он снял перчатку и положил её на стол.

— Я потратил жизнь, — заговорил он снова, и его голос приобрёл металлический, безжизненный отзвук, — на то, чтобы построить дом, который будет уважать вся Империя. Дом, стоящий на чести, традициях и силе. Я думал, ты продолжишь это дело наравне с Валентином. Я видел в тебе не просто наследницу. Я видел будущее нашего рода.

Он посмотрел на её безупречное, холодное лицо.

— Но я ошибся. Я воспитал не продолжательницу традиций. Я воспитал тупоголовую стерву, которая не видит дальше своего носа, не знает рамок дозволенного. Которая думает, что всё в этом мире, включая честь и человеческие жизни, можно купить. И которая даже не понимает, что совершила не ошибку, а предательство. Предательство своей семьи.

Татьяна нахмурилась, в её глазах впервые мелькнуло непонимание.

— Отец, что ты…

— Молчи, — его слово прозвучало негромко, но с такой неоспоримой силой, что Татьяна инстинктивно замолчала. — С этого момента, Татьяна Григорьевна, у тебя нет отца. Род Рожиновых отрекается от тебя. Ты больше не наша кровь. Ты больше не наша проблема. Я подготовлю документы, ты лишишься титула и станешь… какой-нибудь Жиновой, либо выбери любую другую фамилию, мне всё равно.

Он не стал ждать её ответа, не стал смотреть на шок, медленно проступающий на её лице. Мужчина развернулся и направился к двери. Его шаги были твёрдыми и ровными, он ни разу не обернулся. Когда конвоир открыл для него дверь, гулкий металлический шум эхом распространился во все стороны, заглушая сами мысли.

Татьяна осталась сидеть одна в пустой комнате, глядя на одну-единственную перчатку, лежащую на столе. Элегантную мягкую, кожаную перчатку. Единственное приданое, что в итоге ей досталось от отца.

Дверь в нашу с Васей комнату общежития с такой силой влетела в стену, что посыпалась штукатурка. На пороге стояла Ксюша Цветаева. Вся заплаканная, но с идеальным макияжем, дышащая прерывисто, как загнанный зверёк. Я даже оторопел — обычно она держалась с большей элегантностью, красуясь передо мной. Эталон женственности.

— Алексей! — выдохнула она и, не дав опомниться, бросилась ко мне, вцепившись в меня так, будто я был единственной опорой в рушащемся мире.