— Официальный приветственный завтрак состоится завтра утром, Алексей Платонович, — холодно сообщил он. Неизвестно кто. Я не знал их имён, так как подобное прежний Алексей не считал нужным запоминать.

Официальный завтрак, приветственный. Именно это слово не давало мне покоя. Всё здесь было официальным, парадным и бездушным. Меня не ждали как сына, а лишь приняли к сведению, как наследника, прибывшего согласно расписанию. Обычное рядовое событие.

Практически сразу, как я сел за стол, в столовую вошла молодая служанка, практически подросток, с подносом. Она молча поставила передо мной тарелку с запечённой телятиной с овощами. Блюдо выглядело как иллюстрация из кулинарной книги. Я разрезал мясо. Оно было идеально приготовленным. И настолько же чужим.

Хотя, я даже удивился, что это не овсянка на воде. Елизавета любила подгадить мне, но сейчас, видимо, отец лично распорядился об ужине. А его слово — закон в этом доме.

Я подумал о том, что сейчас где-то, вероятно, в отдельном помещении, ужинают Аркадий Петрович и Василий. Не как обычные слуги на кухне или под лестницей. Рядом, но отдельно, как положено слугам рода. И там наверняка атмосфера куда мягче.

Телятина была разваристой и пахла замечательно. Но я почти не ощущал вкуса. Вспоминал стряпню Фёклы, как даже от яичницы с беконом в её исполнении хотелось проглотить язык. А так же тёплый малиновый пирог в поезде.

Возможно, дело в компании. Находись рядом Василий с Аркадием Петровичем, я бы мог насладиться едой. Но не в одиночестве и тишине, нарушаемой лишь тиканьем огромных напольных часов в углу. Мои мысли звенели в этой атмосфере слишком громко.

Раздался звук, будто кто-то наверху передвинул тумбочку. Я замер и хмыкнул, продолжив поглощать пищу. Они все наверху, дома. Игнорируют, выжидают. Это их первый ход, демонстрация: ты для нас — пустое место. Ты вернулся не в семью, а на поле битвы, где даже ужин — это акт устрашения.

Я отпил воды из хрустального стакана. Она была холодной и чистой. Как всё в этом доме.

Чувство одиночества не было тянущей тоской или грустью. Оно казалось острым, колючим, как игла. Вот он, мой новый мир. Великолепный, могущественный и абсолютно бездушный. Здесь каждый сам за себя. Даже отец… Его отсутствие в вечер моего возвращения было таким же многозначительным жестом, как и молчание мачех.

Я доел, отставив тарелку. Слуга так же бесшумно возник рядом и унёс её, затем принёс десерт — воздушный мусс в изящной креманке. Я к нему даже не притронулся. Потому что не хотелось.

Поднявшись из-за стола, я ещё раз окинул взглядом пустую, ярко освещённую столовую. Моё место за гигантским столом казалось теперь не местом почёта, а крошечным, уязвимым островком в океане чужого пространства.

«Завтрак будет завтра», — напомнил я себе, направляясь к двери. Завтра начнётся официальная часть. Интриги, проверки, словесные дуэли. А сегодня… Это лишь напоминание, что я — чужой в стенах собственного дома. И чтобы перестать им быть, мне придётся этот дом завоевать. Сначала — завтраком. Потом — всем остальным. Показать, что я не прежний Алексей, который лишь иногда отгавкивался, но никогда ничего не мог сделать. Я взрослый самостоятельный аристократ со своими стремлениями и планами. И никому не позволю вставать у себя на пути. Даже мачехам. Тем более — мачехам. Хотите войну? Будет вам война.

Утро я начал так, как мы с Аркадией Петровичем и договаривались. Давно вошедший в привычку ранний подъём. Пробежка и занятие в зале. Гораздо большем, чем в Козлове, и даже не в подвале. Здесь тренировались как члены семьи, так и слуги рода. Так что вместе с нами были молодые парни из охраны рода. Они чуть глаза не потеряли, когда я вышел к ним, но промолчали, видя одобрение на лице Холодова.

Тренировка была такой же, как и прежде, жёсткой и тяжёлой. Я ни на секунду не расслаблялся. Заключительным этапом стал мой спарринг с Аркадием Петровичем. Остальные даже перестали заниматься, засмотревшись на нас. Их злость и неудовлетворение не были направлены на меня, но дар исправно работал, наполняя меня энергией. Так что рукопашный бой проходил почти на равных. Потому что я мог блокировать атаки Холодова и даже отбиваться. И принимать удары, не кривясь и не сбавляя темпа — спасибо как обезболиванию дара, так и защитной магии.

Краем глаза я видел, что Василия приняли тепло, и радовался за него.

После душа поспешил на завтрак. Столовая встретила меня так же простором, холодным и безупречным. На длинном столе с геометрической точностью было расставлено столовое серебро и фарфор. Все члены семьи, за исключением меня и отца, уже сидели на своих местах. Воздух пах лёгкими цветочными духами, так как тяжёлые ароматы отцу не нравились.

Я сел по правую руку от отцовского места, не потому что захотел, а так было договорено заранее, о чём также предупреждал дворецкий. И это место было свободным, естественно.

Тяжёлые взгляды на себе ощущал буквально кожей. И даром — испепеляющую злобу. Меня ненавидели, причём почти все, так как от количества людей эффект смазывался, и каждый источник я не мог ощутить. Я будто был не вернувшимся сыном, а незваным гостем, которого терпят из приличия.

Напротив меня, по левую руку от места Платона Борисовича, восседала его первая и главная жена, Елизавета. Высокая, с аппетитными формами, с безупречной укладкой светлых волос и взглядом, который мог бы заморозить пламя.

Рядом с ней на стуле старательно старался не вертеться двенадцатилетний Пётр, мой кровный по отцу брат. Он бросал на меня искоса недовольные, колючие взгляды, явно зеркаля поведение матери. Но в глубине его глаз, когда он думал, что никто не видит, читалась не злоба, а скорее скука. Он играл роль недолюбливающего брата, но играл её неубедительно — для меня, привыкшего видеть настоящую ненависть в глазах других.

Чуть дальше находилась Мария, с исходящим от нее знакомым гневом. И это была не та девушка, с которой я договаривался в академии. Не та, что, скрипя зубами, соглашалась на перемирие. Будто ледяная статуя, она не ответила на моё приветствие, игнорируя, как и остальные. Делая вид, что меня здесь нет. Её взгляд скользил по мне, как по предмету мебели. Влияние Елизаветы было очевидно и тотально. Наши тайные договорённости в этом доме, похоже, ничего не значили. А жаль, мне казалось, она начала умнеть и тянуться ко мне, брату и просто родственнику.

С моей стороны стола, через стул, будто намеренно отгораживаясь, сидела вторая жена отца, Екатерина. Молодая, тихая, с отстранённым выражением на красивом лице. Она не смотрела на меня, но от неё так же шли неприятные эмоции, питая меня. Казалось, она полностью сосредоточилась на своём четырёхлетнем сыне, Александре. Еще один мой брат, что сейчас с трудом укладывалось в голове.

Он не мог усидеть спокойно на стуле и всё норовил куда-то убежать. Наверное, этот мальчик был единственным, кто с интересом пытался смотреть на меня, но мать перекрывала вид своей спиной.

Как подсказывала мне память, Екатерина обожала сына, и в этом была её единственная искренняя эмоция. Ко мне, как и ко всем остальным, она относилась с лёгким, почти незаметным пренебрежением — будто всё происходящее было нелепым спектаклем, который её не касался.

Она вышла замуж не по любви, как это часто бывает с аристократами. Девушке, лишь ненамного старше меня и Марии, наверняка было неприятно делить с ним постель. И скрывать это она не собиралась, всеми силами держась отстранённо ото всех.

Когда в столовую быстрой походкой зашёл отец, все стихли, даже дети. Он занял место, в чём ему помог тот самый низкий незаметный мужчина. Разумеется, во главе стола. Холодный, отстранённый, он окинул всех таким взглядом, будто мы работники на планёрке, а не семья за завтраком. Я даже передёрнул плечами от неприятных мурашек.

Высший магистр, о чём говорила нашивка на его пиджаке. Даже мачехи имели аккуратные значки-броши, больше похожие на украшения. Екатерина неофит второй звезды, а Елизавета мастер первой.