– А почему к тебе, бабушка, немцы не сунулись? – говорить Ваня уже мог, правда, шепотом, но лиха беда начало.

– Ко мне? – голос у старушки тихий, хрипловатый. – Так я ж ведьма. Ко мне и мордва, и русские боятся соваться, куда там немцам!

– Шутишь?

– За то меня выгнали из деревни в лес, вот и живу тут. Одна.

– А зачем спасла, раз ведьма?

– То не я спасла. Принесли мне тебя кто сам из домов в лес посбегали. Видать, тут лучше стало. Притащили. «Возьми, – говорят, – нам с таким что делать?» Бросили и ушли. Боятся меня, знаю.

– А тебе что делать с таким?

– Дак ты ж живой был. Как живое бросить?

«Живой! Разве это жизнь, – хотел сказать Ваня. – Лежит бревном, помогать должен бабке, а она его самого как теленка выхаживает».

– Ты, милок, брось эти мысли. Если живой остался, значит, так нужно быть.

– Кому нужно? – прошептал Ваня. – Мне таким быть нужно? Если ведьма, сделай, чтоб опять руки-ноги на месте были!

В полутьме избушки слышно, как дрова щелкают в печке да воет метель за окном.

– Воля твоя, желание твое, но рук новых никто делать людям не умеет.

– Желание мое – родину защищать. Правда, нужно кому было бы – сделал бы так, чтоб я немцев бить мог! Хоть одну, свою, деревню защитить!

– А ты сильно этого желаешь, милок?

И тишина внезапно стала вязкой, замельтешило перед глазами белесой хмарью, словно в ненастную пургу. Нависло над Ваней морщинистое лицо с выцветшими бабкиными глазами. Но там мертвела теперь бездонная колодезная глубина, студная, вязкая, черная.

– Больше мне хотеть нечего, – глядя прямо в стыль ответил Ваня.

– Смотри, с этим я ведь могу пособить, милок. Только страшное это дело. Ни живым, ни мертвым из него не выбраться. А помереть придется дважды: и сразу, и потом. Междусмерть жизнью не назовешь… Страшно? А вот теперь скажи, хочешь ли, чтоб помогла?

– Помоги, – попросил Ваня. – Все равно не живой я.

К зиме от деревни осталась половина. Кого староста сдал в комендатуру за провинности, кого немцы увезли на работы «для блага великой Германии». А кто мог, сам в леса утек. Федька в ночной темноте хаты шепотом тоже предлагал деду бежать к партизанам, но Илларион только вздыхал и приговаривал: «Кому-то и тут нужно быть». «Убьют же», – доказывал свою правоту Федька. «Посмотрим еще, кто кого», – отшучивался дед.

Староста при встрече глядел на Федьку надменно и глумливо, а вот деда его старался обходить. Боялся. Даже сейчас, когда мог одним словом сдать деда врагам, а вот ведь боялся.

За всякого сбежавшего герр бургомистр спрашивал с Сучкова: понятно же было, что больше как в бунтующие леса уходить некуда. Мишка старался, сдавал в комендатуру неугодных ему людей даже за знакомство со сбежавшими. Несколько раз в деревню наезжала вражеская техника и показательно обстреливала недалекий лес. Ставили громкоговорители, по которым объявляли амнистию и обещали хорошую жизнь сдавшимся. Клеили и раздавали желтоватые листовки.

Было и совсем страшное. Самым жутким Федьке запомнился расстрел немцами старого отца и двоюродной тетки пропавшего пастуха Неверова. Их вывели за околицу, нацепив таблички «Помощник партизан», и стрельнули безо всякого суда и следствия. Все понимали: это чтобы остальным неповадно бегать. Это и было страшнее страшного: ни дед Павел, ни тетка Люба не были виноваты ни в чем, ни с кем не знались, не передавали ничего в леса (как другие, про которых Федька знал, но помалкивал), но их жизнь порешили за них.

Расстрел настолько потряс всю деревню, что на какое-то время даже Сучок притих.

Страшно Ване не было. Его пугало больше то, что бабка просто обманывает. Ну, разве бывает так, как она говорит? Если бы не ведьминские глаза тогда, то ни говорить, ни думать было бы не о чем.

Прошло несколько дней – одинаковых, вымученно-длинных, наполненных тишиной и безысходностью. За эти дни Ваня о многом думал: вспомнил деда, брата Федьку, деревеньку, вроде и простую, а сколько там всего замечательного… Холм Лысый, про который байки ходили, что там нечистая сила весной гуляет, речка, где дед учил рыбу ловить. Длинная купа, осиново-березовая, а дальше вообще такие уремы, лучше не соваться…

Вроде и недалеко воевал Ваня, но и не дома. А там теперь хозяйничали захватчики. Дед, конечно, крепкий, но сейчас Ваня чувствовал, что, может, и зря убег в лесной отряд. И отца убило, и мать в санитарках где-то далеко в Саратове. И он не стал помощником, а теперь и не будет им.

Дверь скрипнула, пустила инистый озноб в избушку.

– Ну чего, милок, не передумал? – голос у бабки хриплый, как у вьюги.

– Нет.

– Пора тогда пришла.

Старушка легко подхватила Ваню, словно не человека, а подушку, и понесла через открытую дверь на улицу, где в темноте плясали всполохи костра.

– Не простынешь, милок, теперь недолго тебе, а там холодом сам станешь.

– Так ты правда ведьма, – Ваня смотрел, как синий огонь бесшумно пляшет под могучим деревом, не боясь ни ветра, ни мороза.

– Дошло наконец? Страшно, что ли? А кто Березовку твою защищать будет?

– Дошло, – непослушными губами ответил Ваня. – Сказал же, я буду.

Старуха усадила его у колдовского огня, от которого лицо у Вани сразу застыло – такой нелюдской стужей веяло от костра.

– Маржану проси да Карачуна, чтоб помогли, – подсказала ведьма.

– Что говорить? – от холода или от студеной жути слова еле вылетали из груди.

– А как сердце говорит, так и проси.

Ваня набрался смелости и сказал:

– Нет места захватчикам на моей земле. Помоги мне прогнать их, Маржана, помоги, Карачун.

– Вот и молодец, милок, вот и славно, – прохрипела ведьма и полоснула Ване по горлу ледяным ножом.

Кровь брызнула прямо на огонь, на синие от него сугробы. И, пока Ваня не умер, смотрел он, как огонь жадно набрасывается на алую парящую юшку и вспыхивает еще ярче, злее, жесточей.

Заревом по-над деревьями, одетыми шапками снегов, гуляло тусклое пламя, зажигая льдинки миллионом синеватых мертвых огней. Разом проснулись зверье и птицы, закаркали вороны, заухали сычи и совы, заскулили волки, заворчали росомахи. А следом обрушилась на лес покойная тишина, что даже не замерзающие в самые лютые морозы ручьи вдруг замолчали, будто убоявшись запредельно неведомого и ужасного. И завыли среди высоких тонких стволов сосен злые северные ветра, по полянам и с лесных окраин полетела колючая поземка. А небо вызвездило настолько, что всякому, кто осмелился глянуть вверх, жгуче острые пики звезд выкололи бы глаза.

Ночью в дверь постучали. С печки мигом проснувшийся Федька слышал, как дед открыл дверь и впустил кого-то. Высунулся, еле разглядел соседа, деда Петра, а с ним полицая Талымова, которого узнал по повязке на руке. Федька вслушался: страсть как интересно же, хоть и страшновато.

– Мишка вечером со станции вернулся, там два состава рвануло с путями, – бормотал Талымов. – Говорят, партизаны местные. Мишка сказал, с утра сюда немцы приедут…

– Чего замолчал-то?

– Убивать будут тут всех, – выдохнул полицай.

Дед выругался.

– Чего делать, Илларион? – спросил дед Петр.

– Этому вот точно веришь? Предателю?

– Мужики, я гад, признаю. Предал, падла…жить-то хочется! Мне тогда сказали – я согласился с трясучки. Всяко делал, признаю, но так вот – не могу! Тут же… Как Мишка напился, я сразу к вам и побег.

Дед помолчал, вздохнул и позвал:

– Слазь, Федор. А ты, Петь, давай-ка буди Шилу и Горлова тоже. Марат пускай с тобой побудет. Я сейчас подойду.

А когда незваные посетители вышли, Федька спустился с теплой печки и принялся одеваться. Слушал Федька деда, а все казалось нереальным, словно в полусне.

– Побежишь на старую бортню, там ручей выше – помнишь? Вот по нему пойдешь до трех дубов, они огромные, заметные, но смотри внимательней все равно. У правого сук отломан – здоровенный, как дерево.