Кто-то из великих сказал, что война и любовь несовместимы друг с другом по своей природе. В отношении Маши и Виктора это утверждение явно не работало. Летом они подали комбату рапорт, в котором просили зарегистрировать их отношения, но комбат только развел руками и сказал, что для такого рода документов существует ЗАГС. Как только часть отправят в резерв, в тыл, пусть оформляются. Погодите маленько.

Им не оставалось ничего другого, как ждать.

В тот день 15 сентября 1942 года, который впоследствии станет самым черным днем его жизни, Виктора срочно вызвали на командный пункт. Он догадывался, в чем дело. Еще со вчерашнего вечера на стороне немцев началось какое-то шебуршание и шевеление. Все чаще стрекотали пулеметы, ухали гаубицы, в небе беззвучно барражировала вездесущая «рама». Среди бойцов пронесся слушок о готовящемся немецком наступлении.

Виктор, ставший к тому времени уже старшим сержантом, шагал на КП, сохраняя на лице озабоченное выражение. По пути миновал фордовский грузовичок, в котором деятельная Люська размещала раненых. Какой-то боец, худющий как сучок, заморенный, прилип к ней, словно банный лист, и все втолковывал:

– Ты, сестричка, главное, махры не забудь захватить, как обратно поедешь.

– Привезу, привезу, не гоношись, – буркнула Люська.

– А также картошечки. Огурчиков там, сало либо консерву. Мыло опять же…

Люська полуобернулась к настырному, смерила его с ног до головы суровым взглядом и гаркнула на все расположение:

– А по…аться тебе заодно не привезти, болезному?

Солдатик нисколько не растерялся, а напротив, довольно осклабился:

– А как же, это первое дело. Небось, не утянет.

И оглядел фигуристую Люську своими голубыми ласковыми глазами. Та только фыркнула.

Виктор не стал больше задерживаться.

Неужели фрицы пойдут на прорыв, обеспокоенно думал он, шагая сбоку вусмерть раздолбанной колеи. И в ту же секунду, как бы в ответ на его опасения, из-за недалеких холмов, словно из-под земли вынырнуло звено юнкерсов и медленно стало расходиться по сторонам, чтобы охватить как можно большую площадь поражения. Тут же ударила артиллерия, воздух моментально наполнился свистом приближающихся снарядов и мин. Преисподняя разверзлась на русских позициях.

Виктор влетел на КП, ожесточенно протирая глаза от копоти и пыли. Ротный что-то орал в трубку, затем с остервенением швырнул ее на аппарат и рявкнул:

– Грачик! Наконец-то! Мухой на линию, исправь связь с артбатареей, там где-то порыв.

Инстинктивно пригибаясь, Виктор тяжелой пробежкой рысил среди сплошных клубов дыма и гари. Сквозь левую ладонь он привычно пропускал телефонную жилку, уже не ощущая в горячке боя, как рвут кожу многочисленные узелки старых соединений. Пальба вроде бы начала стихать.

– Дай-то бог, – пробормотал он.

Провод вдруг выскочил из руки. Ага, место порыва, а вот и вторая нитка. Зубами зачистив концы проводов, он наскоро переплел их, стащил со спины завернутый в мешок телефонный аппарат и подсоединил клеммы.

– Промежуточная, это Грачик говорит! Связист первой роты Виктор Грачик! Как меня слышишь?

Сквозь треск и гудение прорвался слабый голос:

– Промежуточная на связи! Слушай, Грачик, скажи третьему, что у нас тут…

Тут вдруг что-то щелкнуло, и в трубке возник другой голос, дребезжащий, какой-то металлический, но удивительно отчетливый:

– Повторите еще раз, кто говорит?

– Сержант Грачик. Третий, это ты?

К этому времени ветерок стал рассеивать дымную пелену, прогудел самолет и развесил над русскими позициями осветительные бомбы. Вдали булькнул миномет, затем еще один. Засекли, сволочи!

Виктор снова схватился за трубку и нажал клапан передачи:

– Третий, как слышишь меня? Отвечай! С тобой не может связаться…

– Где ты находишься, Виктор Грачик? – перебил его голос. – Только точно. Да, какой у тебя сейчас год и какое число? Да не молчи ты, обалдуй с Покровки! Быстро говори!

Виктор совершенно растерялся. Это еще кто такой? Может, начальника какого-нибудь на КП принесло? Хрен разберешь, что у этих начальников на уме.

– 1941 год, 15 сентября, высота 21.

Голос словно бы задохнулся на миг, но тут же рявкнул оглушительно:

– Немедленно закругляйся! Быстро беги к Маше! И не вздумай заходить на КП! Прямиком к Маше! Понял меня? Выносите раненых из палатки и скорее в лес. Не теряй ни секунды. Но главное – сбереги мне Машу!

– Да кто это та… – начал было Виктор, но сразу же умолк. Он вдруг понял кто.

А голос гремел:

– Молчать! Молчать, Тюха, мать тебя в перемать! Бегом к Маше, я тебе прика…

В трубке снова щелкнуло и снова возникла Промежуточная:

– Так третьему и скажи! Да пусть снарядов подвезут, у нас полный капец…

Но Виктор уже не слушал. Наскоро обмотав соединение изолентой, он вернул телефон снова в мешок и опрометью кинулся обратно, не выпуская из руки путеводного провода. В голове вертелась одна мысль: только бы успеть.

– Бегом к Маше, я тебе приказываю! – срываясь, крикнул лейтенант Грачик и замер. В трубке молчали, грохот взрывов исчез.

Мысли его бежали как по заколдованному кругу: этого не может быть… это все-таки есть… нет, этого не может… На негнущихся ногах он подошел к висевшему на стене зеркалу, оставшемуся от прошлых хозяев, достал из кармана кителя фотографию. Некоторое время поочередно всматривался то в нее, то в свое отражение. Сложно было сказать что-то определенное – очень большая разница в возрасте. Он машинально потер лоб и ощутил под пальцами неровность от давно зажившего шрама. Сейчас шрам скрывала густая поросль волос, но через сколько-то лет, если он облысеет… Опять в голове завертелась карусель догадок и предположений.

Осталось единственное средство прекратить это мыслекружение. Он выскочил с КП, бросив на ходу дремавшему вестовому: «Подмени на полчаса», и побежал к своему дому.

Фрау Райхен долго не открывала, а когда соизволила впустить постояльца внутрь, ледяным тоном уведомила его, что она не глухая и что совершенно незачем так громко колотить в дверь. Виктор, не слушая ее ворчания, шагнул в прихожую и замер, потому что из глубины помещения раздался голос, который он никогда не спутал бы ни с каким другим:

– Кто это, фрау Райхен?

Из спальни вышла женщина, остановилась, оглядывая Виктора. У него чуть не остановилось сердце. Женщина чуть нахмурилась и тревожно спросила:

– Витя, что случилось?

И в этот момент проклятое лезвие вышло из его сознания, две тропинки судьбы совместились и образовали дорогу, ведущую в одну-единственную реальность, лучше которой не было ничего на свете. Он обнял женщину, крепко притиснул к груди и прошептал, стараясь изгнать из голоса предательскую дрожь:

– Господи, Машенька, как же я по тебе соскучился.

Прошло две недели. Кенигсберг был успешно взят, русские подсчитывали свои потери и отлавливали власовцев, которых оказалось на удивление много в этом бастионе Восточной Пруссии.

В один из поздних вечеров, когда Маша уже уютно посапывала в кровати, Виктор сидел за столом, бессмысленно наблюдая за шатающимся огоньком в керосиновой лампе. В голове его царил сумбур.

Итак, путешествие вспять по стреле времени допустимо, но только не для физических тел, а для проявлений электромагнитного поля… Но как это возможно? Остается предположить, что по соседству с нашим пространством существует другое пространство, целая вселенная с неопределенной метрикой и неясными свойствами, где функция времени имеет обратный ход… Видимо, электромагнитное взаимодействие способно входить в контакт с этой вселенной, какое-то время существовать по ее законам, а потом возвращаться обратно… Вселенная-медиатор… К тому же что это за неведомая сила, способная выбирать ключевые моменты для вмешательства? Изменять прошлое и, значит, настоящее? Человеческое желание или воля? А может… Он посмотрел на спящую Машу. Как закоренелый материалист, он не допускал мысли, что такие отвлеченные понятия, как желание, воля и любовь, могут подчиняться физическим законам… Он вдруг вспомнил, что у гностиков существовало своеобразное разделение людей на пневматиков и психиков и что психики имели какую-то почти нечеловеческую силу в области управления душой и ее устремлениями… Невероятная каша получается. Можно еще и максвелловы уравнения попробовать… Нет, так не пойдет, тут нужно все привести в систему.