– Туда, – кажет тот пальцем. – Не слышишь, что ль?

Молодой напрягает слух и различает где-то вдали голос. Ровный, четкий, привыкший руководить и подчинять.

– А зачем нам туда? – Гришка сглатывает. – Еду найти – и дальше, к своим.

– К своим успеется, – Михалыч вновь кашляет и сплевывает на снег. Слюна буро-желтая, с комочками слизи. – А пока к чужим сходим.

Он поворачивается и идет, не оглядываясь на спутника. Тот поначалу крадется к дому, намереваясь разжиться чем-нибудь, а потом, тихо выругавшись, бросается за удаляющимся Михалычем. С ним спокойней.

Вьюга не ушла безвозвратно. Она где-то рядом воет, не способная проникнуть внутрь деревни. Но никто не слышит ее плача-угрозы. Все внимают человеку в черном.

Он стоит посреди площади, внутри квадрата таких же черных людей. Вокруг толпятся, судя по одежде и позам, жители деревни. Они внимательно слушают и, кажется, мысленно находятся не здесь, а там, куда их ведет человек в черном.

– О чем говорит? – спрашивает Михалыч.

Гришка морщит лоб, вслушивается в чужую речь, тщась различить смысл:

– О Солнце.

– Так ночь же.

– У них крест, свастика который, – это древний символ Солнца.

– Про свастику, что ль, рассказывает?

– Нет. Про то, что немцы – избранный богом народ и Солнце им принесет удачу.

– То-то я гляжу, они тогда с утра пораньше напали, – Михалыч сплевывает. Красноты, кажется, уже больше. – Только про это говорит?

– Нет, про то, что Солнце вскоре будет вечно светить.

Михалычу сейчас хорошо. Они сидят на лавке за углом дома и слушают человека в черном. Просто сидят и слушают. И даже нога не болит: удалось ее удачно пристроить.

– Говорит, взорвут Луну с помощью ракет, и она Солнце закрывать перестанет, – Гришка тревожно смотрит на Михалыча. Тот смотрит, запрокинув голову, в звездное небо.

– Вона как удумали. Слушай, Гришка, а ты случаем не шпион?

– Чего?!

– Не кричи. По-ихнему разумеешь, про свастику знаешь, вот и завел меня сюда.

– Да ты ж сам впереди шел, Михалыч.

– Но к своим-то ты меня звал али нет?

Гришка молчит, не зная, что сказать. С тем, что он трус и дезертир, худо-бедно свыкся, а вот что его еще и к шпионам причисляют – это уже другое дело. Это уж точно несправедливо.

– Я к тому, – продолжает Михалыч, – что ежели ты шпион, то давай сейчас пойдем, ты меня сдашь, в лагерь отправят, но так хоть выживу. А то ведь неизвестно, как иначе повернется.

– Да не шпион я. Студент. Филолог.

Пауза, во время которой Михалыч искоса поглядывает на Гришку. Затем вздыхает и отворачивается. Только тут студент замечает, что винтовка товарища направлена на него.

– Ты чего? Ты меня? Ты…

– Тихо, – обрывает Михалыч. – Обознался, с кем не бывает. Ну, коли ты не шпион, студент, то пошли, значит, Луну спасать. Мне парторг говорил, что Бога нет. А раз нет, никто этих, – кивок за стену, – не выбирал.

– Их там человек двадцать охраны только.

– Опять трусишь?

– Да не трушу я. Но как мы вдвоем? Зря только ляжем. Надо к своим пробиться и доложить.

– Складно говоришь. А все одно пошли. Свои далече, а мы тут. Рядышком.

Все заметает солдатская вьюга. Страх и сомнения укрыты решимостью, а холодное дыхание смерти не различить средь морозного воздуха. Оттого и не страшно. Твердая корка спокойствия покрывает Михалыча, а Гришка, глядя на него, спрятал подальше свой стыд. Все можно исправить.

– Ты, Гришка, с той стороны заходи, а я с этой останусь. Нога болит далеко ходить. Гранаты есть у тебя?

– Да, – связка оттягивает руку.

– Возьми себе парочку, а мне остальные оставь.

Гришка не спрашивает зачем. Догадывается, гонит эту мысль от себя, но не спрашивает, чтобы удостовериться. Надеется, что ошибся.

– И деревенских не трогай, – напутствует Михалыч. – Ни к чему.

– Хорошо. – Гришка кивает, затем, вытянувшись по струнке, отдает честь и идет в обход дома.

– Студент, – плюется Михалыч. Но беззлобно. Скорее даже весело.

Винтовка выцеливает человека в черном, да только выстроились рядом с ним защитники – на себя удар оттягивают.

– Ну и принимайте, – бормочет Михалыч, выстреливая.

И тут же с другой стороны дома доносится второй выстрел. У старшего – убитый, у младшего – раненый.

– Молодо-зелено, – охотничий азарт охватывает Михалыча, который выискивает черную фигуру среди упавшей на землю, но враз вскочившей и заколыхавшейся толпы. Стреляет еще раз, но мажет. Приговаривает наставительно:

– Луну они взорвать удумали, ишь чего! А спать когда? А с девками кувыркаться? А яблоки у соседей воровать? Нет, брат-фашист, так дело не пойдет.

Гришка тем временем пристреливается. Еще двоих кладет: ранеными или убитыми – не разобрать. Но и немцы не сидят спокойно. Командира прячут в ближайший дом, охрану выставляют, а сами рассыпаются по кустам-канавам и крадутся к стреляющим. А вперед себя, словно стадо, гонят огромную толпу деревенских. Те боязливо жмутся друг к другу, оглядываются по сторонам, то один, то другой падает и отказывается идти.

– Заварили кашу, студент! – кричит Михалыч.

– Целый котел! – отзывается Гришка.

– Вот то-то и оно, – и отцепляет гранату.

Солдатская вьюга бьет по разбитым окнам, задувая внутрь дома. Наметает на головы снежно-стекольную крошку. Доносит звуки выстрелов и немецкую речь. Иногда наперекор вьюге влетают и пули. Впиваются в противоположную стенку и застывают навеки в спокойствии.

– Чего брешет? – спрашивает Михалыч.

– Предлагает сдаться. Жизнь обещает.

– Добрый какой, – дыхание перехватывает, но спустя секунду отпускает. – Ну что, студент, спасли мы Луну?

– Не знаю, – Гришка пожимает плечами, быстро вскидывает винтовку и стреляет в ночную темень. – Может, и не они взрывать собирались. Может, просто рассказывали людям, чтобы не пугались, когда случится.

– А я все-таки думаю, что спасли, – Михалыч кивает своим мыслям. – Вот ты, Гришка, молодой. Тебе ведь мечтать положено. Мечтаешь?

– Мечтаю, – помедлив, соглашается тот.

– О девках, поди? – слово это – «девки» – звучит у него по-доброму. Почти ласково. Гришка же не отвечает. Делает вид, что не расслышал, но Михалычу не нужен ответ, он продолжает свою мысль: – О девках тоже хорошо мечтать. Чему бы нет? Дело-то молодое. А я вот думаю: победим мы фашистов и отстроим страну заново. И мои все живы окажутся. Настроим своих ракет, но только чтобы не взрывать, а чтобы на эту самую Луну полететь или еще куда дальше. И будут они стоить, ну, три копейки. Как на трамвае скататься. И вот правнуку моему или праправнуку на десять лет подарят настоящую ракету, и отправится он на Луну. Прилетает, выходит, смотрит, как там все, и думает: «А вот если бы не дедушка, не было бы ничего». Красиво, а?

– Красиво, – соглашается Гришка. – А почему именно на десять лет?

– Да так. Для ровного счету.

Они разом вскакивают, стреляют, а затем падают на дощатый пол, вжимаясь. Пули проносятся мимо, засыпают товарищей щепками, свистят пронзительно.

– Ты вот что, студент, ты главное запомни: Воронов Василий Михалыч. Если что, разыщи моих, скажи, отец Луну спасал, – смех Михалыча переходит в кашель.

– Чего удумал? – спрашивает Гришка. – Куда я денусь? Да и дом окружили.

– Сейчас разокружат. А ты побежишь. Я все одно не жилец уже, – сплевывает, и становится видно, что слюна ярко-алая.

– Сам дезертиром обзывал, а теперь бежать принуждает. Я останусь.

– Дурак ты, студент. Хоть и умный, а дурак. Когда вместе со всеми воюешь, тогда и погибнуть не жалко. А когда один остался, главное – выжить.

– Я не один.

– Сейчас будешь.

Михалыч подтягивает к себе ближе связку гранат. Прицепляет часть к поясу, а остальные в руках держит.

– Ползем к выходу. Я выбегаю, кидаю, а тут и ты бежишь, пока прячутся. Ясно?

– Не брошу я тебя.