Ответа не последовало: Марч, точно загипнотизированный, вглядывался в странные камни, мерцающие на странной рукояти меча. Подобно утренней заре, озарившей кошмарный пейзаж, перед его внутренним взором возникло их истинное значение. Перед ним лежали обломки необычного азиатского оружия, и он помнил, чье имя прочно соединено с любовью к необычному азиатскому оружию. И все же ему показалось неуместным, когда лорд Джеймс внезапно озвучил его тайные мысли.

– Где премьер-министр? – голос Хэрриса напоминал лай гончей, почуявшей поживу.

Доктор Принс повернулся к нему и блеснул очками. Его и без того угрюмое лицо стало угрюмей, чем когда бы то ни было ранее.

– Я нигде не смог его отыскать, – ответил он. – Я начал поиски сразу же, как только обнаружил, что документы пропали. Ваш слуга, Кэмпбелл, тоже взялся за это дело и проявил немалую расторопность, но премьер-министра и след простыл.

Наступило долгое молчание, а затем Хэррис вновь завопил, но в его голосе прозвучала совершенно новая нотка:

– Ну так больше нет нужды в поисках, – сообщил он. – Вон он идет, вместе с вашим дружком Фишером. Похоже, они выбирались куда-то на небольшую прогулку.

По тропинке действительно шли два человека. Первый из них был именно Хорн Фишер, весь заляпанный дорожной пылью. Сбоку на его лысой голове красовалась царапина, словно он влез в куст колючей ежевики. Вторым же был величавый седовласый государственный муж, похожий на младенца, известный своим интересом к холодному оружию и мечникам Востока. Но Марчу удалось лишь опознать их – и только. Ни их внешний вид, ни манера держаться не давали ему ключи к разгадке происходящего вокруг кошмарного безумия. Более того, чем пристальней он вглядывался в них (а они подошли и остановились, чтобы послушать объяснения сыщика), тем больше его изумляло их поведение. Фишер наверняка был опечален смертью дяди, но отнюдь не потрясен ею. Его старший товарищ, казалось, блуждал мыслями где-то очень далеко и, невзирая на огромную важность похищенных документов, его нимало не заботило преследование сбежавшего шпиона и убийцы.

Хорн Фишер заговорил с Гарольдом Марчем, лишь когда детектив отправился исполнять возложенную на него часть обязанностей – то есть, звонить по телефону и писать отчет; Хэррис вернулся в гостиницу – очевидно, к бутылке с бренди, а премьер-министр неторопливой походкой удалился к удобному креслу, стоящему в другой части сада.

– Дорогой друг, – произнес Фишер, – я хочу, чтобы ты отправился со мной, ибо больше никому я не доверяю столь беззаветно. Путешествие займет большую часть дня, а то, зачем мы отправимся, нельзя осуществить, пока не падут сумерки, так что по дороге мы успеем основательно все обсудить. Но я хочу, чтобы ты был со мной, поскольку полагаю, что мой час пробил.

Мотоциклы имелись как у Марча, так и у Фишера, так что первую половину дня они провели под неумолчный рев сих некомфортных изобретений, и разговаривать было совершенно невозможно. Сначала они ехали вдоль побережья на восток, но затем, миновав Кентербери, оказались на равнинах восточного Кента. Фишер остановился в приятном маленьком пабе, расположенном близ сонно журчащего ручья, и друзья впервые за этот день присели поесть, попить и поболтать. Стоял прекрасный полдень, в лесу неподалеку распевали птицы, солнце ярко освещало питейные столы и скамьи, но на залитом светом лице Фишера отражалась невиданная дотоле серьезность.

– Прежде чем мы продолжим беседу, – начал он, – я должен кое-что рассказать тебе. Полагаю, ты имеешь на это право. Нам и ранее с тобой случалось видеть нечто загадочное и постигать его суть, так что будет правильным поступком позволить тебе добраться до сути и этой тайны. Но запутанный клубок событий, связанных со смертью моего дяди, я, пожалуй, должен распутывать не с того конца, с какого начал его распутывать наш старый добрый детектив. Если ты пожелаешь, то вскорости я изложу тебе цепочку моих умозаключений, но в данном случае истину я постиг отнюдь не при помощи цепочки умозаключений. Так что сперва я поведаю тебе правду, тем более что мне она известна практически из первых рук. В прошлых делах я не принимал непосредственного участия в событиях, но в данном случае я находился в их эпицентре. Именно я был ядром и стержнем всего происходящего.

В серьезных серых глазах и слегка приопущенных веках Фишера скрывалось нечто такое, что потрясло Марча до глубины души, и он в смятении воскликнул: «Я не понимаю!», как делают это люди, когда чувствуют, что понимают слишком многое. Более тишину не нарушило ни единого звука, кроме счастливого птичьего гомона, а затем Хорн Фишер негромко сказал:

– Моего дядю убил я. И если тебе нужны детали, то государственные бумаги у него выкрал тоже я.

– Фишер! – придушенно воскликнул его друг.

– Позволь рассказать тебе все перед тем, как мы расстанемся, – продолжал Фишер, – и позволь мне ради установления истины изложить все так, как мы с тобой делали в прошлых случаях. Сейчас всех, связанных с этим делом, изумляют два момента, не так ли? Во-первых, как убийце удалось сорвать пальто с мертвеца, когда тот был уже повержен и придавлен к земле тем каменным кошмаром. Вторая проблема куда менее важна и не столь загадочна: почему у меча, которым моему дяде перерезали глотку, лишь самую малость запачкано острие – ведь, по-хорошему, в крови там должно быть все лезвие. Ну, на первый вопрос я отвечу тебе с легкостью: Хорн Хьюитт снял пальто перед тем, как был убит. Более того – он снял пальто именно для того, чтобы быть убитым.

– И вот это ты называешь объяснением? – воскликнул Марч. – Твои слова еще сильней лишены смысла, чем реальные факты!

– Что ж, перейдем к следующему факту, – совершенно спокойно произнес Фишер. – Причина, по которой лезвие этого конкретного меча не обагрено кровью Хьюитта, кроется в том, что Хьюитта убили не им.

Марч запротестовал:

– Но доктор безоговорочно утверждал, что рану нанесли именно этим мечом!

– Прости, – ответствовал Фишер, – но он не утверждал, что ее нанесли именно этим мечом. Он утверждал, что ее нанесли лезвием, аналогичным этому.

– Но это редчайшей, можно сказать, исключительной формы лезвие, – возразил Марч. – Так что вообразить себе столь фантастическое совпадение…

– Тем не менее фантастическое совпадение случилось, – парировал Хорн Фишер. – Просто невероятно, какие иногда случаются совпадения… Другой меч совершенно той же формы был в том же саду в то же время – редчайшее совпадение, такие бывают раз на миллион. Частично его может объяснить то, что я сам принес оба эти меча в сад… ну давай же, дружище, ты наверняка сумеешь понять, что это может значить! Сложи два и два: имелось два одинаковых меча, и мой дядя сам снял свое пальто. Возможно, если я напомню, что вообще-то я не хладнокровный убийца, это поможет тебе в твоих рассуждениях.

– Дуэль! – воскликнул Марч, вновь немного обретя равновесие. – Ну конечно, я должен был это предположить! Но кто же тогда шпион, укравший документы?

– Шпион – мой дядя, – ответил Фишер. – Он же украл документы. По крайней мере, он пытался их украсть, когда я остановил его… единственно доступным мне способом. Бумаги, которые следовало отвезти на запад, дабы успокоить наших друзей и предоставить им план отражения агрессии, через несколько часов должны были оказаться в руках агрессора. Что мне было делать? Разоблачить одного из наших боевых товарищей сейчас значило сыграть на руку твоему приятелю Эттвуду и всей клике лизоблюдов и паникеров. Кроме того, у человека за сорок вполне может возникнуть безотчетное стремление умереть так же, как он жил. В конце концов, я собираюсь унести все свои тайны с собой в могилу. Возможно, чем старше человек, тем меньше он склонен менять свои увлечения; моим же увлечением всегда было молчание. Также возможно, что я почувствовал потребность сохранить доброе имя матушки, пускай и вынужден был убить ее брата. Так или иначе, я выбрал время, когда вы совершенно точно спали, а он в одиночестве прогуливался по саду. В лунном сиянии я видел все тамошние статуи и сам походил на одну из них, только обладавшую способностью двигаться. Голосом, звучавшим совсем не так, как мой собственный, я обвинил его в государственной измене и потребовал бумаги, а когда он отказался, принудил его взять один из двух мечей. Тебе известно, что премьер-министр заядлый коллекционер; мечи находились среди образчиков, присланных ему на экспертизу. Это была единственная пара одинакового оружия, какую я сумел отыскать. Дабы поскорее завершить этот неприятный рассказ, отмечу: мы сражались прямо там, на дорожке, перед статуей Британии. Мой дядя необычайно силен, но у меня имелось преимущество в навыках. Его меч оцарапал мне лоб почти в то же мгновение, как мой клинок нашел его шею. Хьюитт распростерся перед статуей Британии, как Цезарь перед Помпеем, всем телом упав на железный прут; его меч был уже сломан. Когда я увидел кровь, хлеставшую из смертельной раны, все иное перестало иметь для меня значение – я отшвырнул меч и подбежал к дяде, чтобы поднять его. Когда я наклонился над ним, события начали развиваться слишком быстро, чтобы я сумел уследить за всем. Уж не знаю, то ли железяка проржавела и сломалась, попав таким образом в руки дяди, то ли мой гориллоподобный дядюшка сам выломал ее из пьедестала… Так или иначе, штырь был в его руках, а близость смерти придала сил. Он взмахнул им, целясь мне в голову, пока я, безоружный, стоял перед ним на коленях. Уклоняясь от удара, я случайно взглянул вверх и заметил, как огромная Британия всей своей массой кренится над нами, подобно фигуре на носу корабля. В следующий миг я осознал, что она наклонена на пару дюймов сильнее, чем обычно, заслоняя собою небеса с невероятно ярко сияющими звездами. Затем небеса словно бы обрушились на меня, а следом за тем я оказался в тихом саду, глядя на осыпавшиеся руины и прах моего дяди, на который и вы сегодня смотрели. Он выдернул последний штык, удерживавший британское божество, и оно пало, погребя под собой виновника своего падения. Я же развернулся и бросился к пальто, в котором, как мне было известно, имелся потайной карман. Разрезав пальто собственным мечом, я бросился бежать по садовой тропинке туда, где на дороге стоял мой мотоцикл. У меня имелись веские причины поторопиться, но на самом деле я бежал без оглядки от статуи и мертвого тела. На самом деле думаю, что я бежал от этой устрашающей аллегории, открывшейся моим глазам. Поэтому я ни разу не обернулся.