Полное выматывание противника, материальное и моральное, стало единственно возможным путем к хоть какой-то победе. Измученное население вновь призывали вести «войну на истощение». На всех европейских языках звучал один и тот же лозунг: «Победит тот, кто продержится на полчаса дольше». Атаки на гражданские объекты нарастали по мере того, как становилась очевидной невозможность военного решения. Посевы и леса целенаправленно поджигались, плотины разрушались, низины затоплялись, газо– и водопроводы взрывались. Пилоты вылетали на поиски скоплений людей и бомбили их. Это стало жестоким развлечением, подобным псовой охоте.

Несмотря на десятилетие финансовых неурядиц и упадка производства, в Европе все еще оставалось огромное количество промышленных запасов; повсюду работали заводы, надежно защищенные от воздушных атак и искусно замаскированные. Более того, для ввоза материалов границы главных воюющих сторон не закрывались, пока в карманах граждан оставалась хотя бы мелочь для налогов и сборов, из которых оплачивались эти поставки. Товары пересекали границу ночью; грузы доставлялись в неосвещенные гавани. Каждый трудоспособный гражданский привлекался к работам по рытью убежищ и укреплению зданий против газовых и фугасных бомб. Большинство этих работ также проводилось ночью. Отказ или уклонение от обязательных работ карались лишением пайка. Читатель, возможно, видел репродукцию мрачной картины Эглона Калле «Наконец-то безопасность». Закованные в цепи, изможденные и оборванные французы работают в туннеле под ударами плетей. На переднем плане одному из потерявших сознание дают стимулятор; другой, всеми брошенный, умирает без помощи.

По сравнению с массой литературы о личном опыте во время Мировой войны, по крайней мере касающейся Западного фронта, до нашего времени дошло очень мало персональных свидетельств – как ветеранов, так и тыловиков – из Пылающих сороковых. Крупные авианалеты, похоже, стали совершенно ужасными, гораздо более жуткими, чем во время Мировой войны. Они начинались с кошмарного воя сирен, гудков и пронзительных свистков моторазведчиков. Толпы обезумевших людей, потерявших всякую гордость и достоинство, бегали туда-сюда в поисках ближайшего убежища и помощи, а заканчивалось все беспредельными страданиями жертв этих налетов.

Мы уже дали некоторое представление о характере этих мучительных смертей. Почти везде организация убежищ и снабжение противогазами работали из рук вон плохо. Во многих случаях реальных запасов не существовало, только бутафорские противогазные маски и мнимая защита зданий от бомб: имитация для предотвращения «преждевременной» паники и «поддержания морального духа». Ни об одном из этих масштабных авианалетов никогда не сообщалось в газетах, которые все еще издавались и в военные годы. Даже в Америке публикация любых подробностей рассматривалась как «антивоенная пропаганда, подрывающая призыв».

Известно письмо с описанием Берлина после воздушной атаки, без даты и за подписью «Синклер». По мнению большинства авторитетных критиков, послание принадлежит перу писателя Синклера Льюиса (1885–1990). Можно процитировать один отрывок:

«Спустившись по Унтер-ден-Линден, мы шли по Зигес-аллее. Повсюду лежали тела мужчин, женщин, детей, очень странно сбитые в кучи, как будто на последнем издыхании люди карабкались друг на друга в поисках помощи. Стремление оказаться ближе хоть к кому-то характерно, видимо, при отравлении этим конкретным газом. Что-то ломается в сознании. Тела одинаково скрючились, и почти всех вырвало кровью. Стояла жуткая вонь, хотя все это множество людей было живо каких-то двадцать четыре часа назад. Разложение начинается сразу. Арка, ведущая в парк, почти непроходима…»

Вот так мы можем бросить быстрый взгляд на то, как гибли мирные жители полтора века назад.

Личные истории участников боев той последней войны столь же скудны, сколь и воспоминания гражданских. В последующие десятилетия мало у кого находились мотивы писать мемуары: не осталось достаточно грамотных людей, как то было в западных армиях во время Великой войны, не хватало душевной простоты в восприятии происходящего, а главное – куда больше оказалось дезертирства, равнодушия, пьянства, насилия, грабежей и злобной жестокости, о которых никто писать не любит. За тридцать лет мир стал менее чувствительным; его страдания усилились многократно, но ощущения их притупились. В 1914–1915 годах многие британские и немецкие солдаты ежедневно вели дневники. Это говорит о личностном переживании событий, выходящем за рамки угрюмого фатализма, пронизанного вспышками первобытной экзальтации или ярости, которые, похоже, преобладали в сознании участников сражений сороковых годов.

В серии «Исторические документы» есть дневник японского офицера, погибшего при отступлении из Учана. За неимением подобного материала из Европы, полагаем, можно процитировать его здесь, чтобы показать, каково это было – сражаться в последней из войн. Правда, перед нами не очень яркий документ. Офицер был интеллектуалом, социалистом и твердо верил в Лигу Наций, а его записи – серия враждебных и критических замечаний в адрес вышестоящего командования. Но во второй половине эти рассуждения угасают. Дневник превращается в сборник отрывистых записей о том, что японец ел и пил, как боролся с гриппом и дизентерией. Похоже, с ним была команда военных. Автор дневника дважды отмечает, как ему удалось накормить соратников, записывает их имена и даты смерти. Есть также цифры, иллюстрирующие истощение запасов. К моменту гибели он уже предельно оголодал. По мере того, как таяли силы автора, он, похоже, ощутил, что использует слишком сложный шифр, и перешел сначала на плохой английский, а затем на простой японский. Последние строки дневника – незаконченное стихотворение, отрывок в старом стиле, который можно перевести примерно так:

Возможно, завершиться этим наивным стихам помешала смерть автора. Вероятно, весь его отряд полег под Кайфеном.

Нигде в поздних военных мемуарах нет ничего, что напоминало бы странную особенность историй 1914–1918 годов. Те истории были написаны людьми, которые, покидая абсолютно незыблемые, надежные дома, оставались уверенными, что вернутся (при некотором везении) сюда же и будут жить долго и счастливо. Солдаты уходили на фронт, исполненные храбрости и романтизма. Участники более позднего цикла войн чувствовали, что такого возвращения домой не будет. Они знали, что уходят в беду, оставляя в беде и свои дома. Знали, что их война не временное испытание: для них война – навсегда. Мемуары летчиков, на чьей совести столько разрушений, поразительно пусты. Они вспоминают о боях в предельно скупых выражениях: «Положил пару пшеков», например, или «На волосок»; но пилоты, похоже, не хотели знать, что делают их бомбы с людьми внизу. Многие из этих молодых летчиков выжили и потом, после 1965 года, служили в Управлении воздушного и морского транспорта. Но, хотя некоторые из них довольно неплохо описали свой более поздний опыт, ни один не оставил ничего полезного для исследователей военного времени. Историк снова и снова обращается к датам, картам и цифрам из обломков надежд, страхов, ужасов, курьезов и агонии миллионов, переживших ту эпоху жестоких бедствий, сомневаясь, сожалеть или радоваться тому, что бóльшая часть этого кипения чувств и страданий исчезла так же надежно, как если бы ее никогда и не было.

После 1945 года всеобщее измождение стало очевидным. Душами овладело такое отчаяние, что отказал даже инстинкт самосохранения. Люди лежали голодные в своих постелях и домишках, не пытаясь спастись от падающих с неба бомб. Только запах газа все еще мог вызвать панику, и безудержный поток измученных горожан, кашляющих и задыхающихся, устремлялся по улицам к убежищам. После 1942 года не раз накатывали волны нового гриппа, дающего осложнением необычно глубокую депрессию, а в 1945-м пришла холера. Эти эпидемии казались достаточно серьезным испытанием, будучи лишь проверкой защитных механизмов, свойственных людям, лишь предтечей великого «нашествия микробов», которое ждало разобщенное человечество.